Молчаливый Ван ден Брукс оставался один на расстоянии нескольких шагов от пассажиров, послушно следовавших за ним.
Казалось, хозяин корабля погрузился в строгую медитацию, и его высокая фигура была удивительно суровой.
— Он ступает как первосвященник, — сказал Леминак. — Для торговца хлопком он обладает хорошей походкой.
Профессор, польщённый таким великолепием, наблюдал за туземцами и растительностью.
— На этом острове должно быть великое плодородие, — сказал он. — Климат, несомненно, умеренный и всегда одинаковый.
Мария Ерикова не смогла удержаться, чтобы не прошептать стихи:
и верила в мечтах в прибытие на землю, росистый свет которой однажды ночью ласкал «тоску по нежным глазам» Вкушающих Лотос, на которой ничто ничуть не изменилось.
Хельвен смотрел, удивляясь и восхищаясь странностью украшений. Когда он рассматривал одного из воинов эскорта, удивление нарисовалось на его лице, и он сообщил шедшему рядом профессору о наблюдении, которое заставило последнего обернуться.
— Вне всякого сомнения, жертва какого-нибудь несчастья, — сказал Трамье. — Ущерб. Превосходный образец расы.
Воин, о котором шла речь, был высокого роста; пропорции его фигуры находились в античной гармонии. Его кожа была смуглой; его волосы длинными и запудренными — должно быть, это был наряд островитянина — но тяжело было видеть на конце его левой руки, где выступали мускулы, лишь отвратительную и безобразную культю.
Вид этого великолепного и огромного калеки столь встревожил Хельвена, что тихий и позолоченный сумерками пейзаж показался ему вдруг зловещим.
Но он не хотел делиться своим впечатлением.
Они добрались до места, полукругом окаймлённого засыпанными тёмной листвой холмами, в центре которого находился нежно-зелёный луг, румянившийся теми самыми цветами, которыми так любили украшать себя туземцы. С вершины одного из холмов, ревя, струился водопад, вода которого, достигая луга, разделялась на сверкающие потоки, принося в оазис вечную свежесть.
— Эдем, — сказала Мария. — Он не обманул нас.
И все — даже остроумный адвокат и дотошный профессор — медленным глотком втягивали запах нового мира, мира, подносившего к их губам неведомый, гладкий, бархатистый, как детская щека, плод. Прежде чем вкусить его, они заколебались на пороге удовольствия и вспомнили о Саде первых наслаждений.
Голос Ван ден Брукса прорвал золотую тишину. Он остановился, и вся процессия следом за ним сделалась неподвижной.
— Моё жилище, — сказал он, поворачиваясь к гостям и протягивая руку.
Жестом он указал на переплетение разросшейся растительности, где смешались растения всех климатов, алоэ, кактусы, тропические колючие и сочные растения, кокосовые деревья, гуайявы, хлебные деревья, розовое и сандаловое дерево, и так вплоть до сосновых парасолей, напомнивших Хельвену о вечерах на Пинчо, вырисовывалось здание с огромным фундаментом, оттенённое пальмовыми ветвями, образовывавшее тёмную массу и местами сверкавщее, опиравшееся на красную с зелёными прожилками гранитную скалу.
— Проходите, — сказал Ван ден Брукс, — добро пожаловать.
Они прошли по аллее, вымощенной серой лавой, окружённой кактусами, варварийскими фигами и пальмами, которая привела к крыльцу, украшенному коралловыми перилами.
— Какая приятная резиденция! — прошептал профессор, уставившись в бинокль.
Индус, на какое-то время исчезнувший, появился на вершине лестницы и стал на колени, в то время как Ван ден Брукс и его гости поднимались по ступенькам.
Дом занимал широкую площадь, окружённую перистилем из колонн тикового дерева, подпиравших крытую пальмовыми листьями крышу.
— На моём острове никогда не льёт дождь, — сказал торговец. — Лишь обильная ночная роса даёт этой почве чудесное плодородие.
Плотная круглая дверь открылась, и взорам предстало что-то вроде вестибюля, где находилось простоватое патио, в середине которого бил фонтан. Из здоровенных глиняных горшков показались аронники с листьями белой душистой кожи, какие-то синие пальцевидные растения и пурпурные снопы острова. Порог дома охраняли два эбеновых талисмана в маске, покрытой красным лаком.