Я прошу одну эту руку,
белое крыло моей смерти.
Все иное в мире – проходит.
Млечный след и отсвет безымянный.
Все – иное; только ветер плачет
о последней стае листопада.7
1995 год. Весна
Тёплый свет майского полудня казался стылым октябрьским туманом. Было очень холодно, и молодая девушка, только-только переставшая считаться подростком, куталась в нейлоновую жёлтую куртку. Люди рядом с ней радовались теплу, ясному солнцу, поднявшему столбик термометров до отметки в двадцать градусов, кто-то из пассажиров тесного «пазика» уже щеголял в футболках, а она мёрзла. Холод словно поселился внутри, стискивая сердце, замедляя ток крови, замораживая разум и делая слепыми глаза. Хотелось согреться, но тепла не было. Не для неё. Не в этой жизни.
Вскоре автобус доехал до Старо-Восточного кладбища и, надсадно скрипнув, замер дребезжащим железным студнем между торговкой беляшами и продавщицей пластиковых цветочков и венков. И на те, и на другие был хороший спрос! Девушку вынесла из автобуса толпа жаждущих свежего воздуха людей и оставила одну на остановке. От запаха беляшей мутило, от понимания того, где их продают, тошнота усиливалась всё сильнее. Поправив сумочку, которую в толчее едва не сорвали с плеча, она медленно направилась к высоким воротам, гостеприимно раскрытым для всех посетителей. Чёрные, давно не крашеные створки чуть поскрипывали, внося фальшивую ноту в солнечную беспечность. Для девушки же это был самый естественный, самый правильный звук.
Шаг за шагом, топча кроссовками рыжевато-серую пыль, она приближалась ко входу на городское кладбище. Девушке было страшно, девушке было холодно. Ей исполнилось всего семнадцать лет, впереди маячили выпускные экзамены в школе, а жизнь уже казалась ей завершённой и конченной. Медленно, словно сомневаясь и борясь с собой, она вошла на кладбище и направилась знакомой дорогой к дальнему участку. Туда, где находились свежие могилы недавно умерших людей. Она не глядела под ноги, не обращала внимания на других посетителей – невидящие глаза смотрели и не видели, а тело двигалось будто само по себе. Один раз девушка едва не опрокинула бутылки с водой, которой отмывали загрязнившийся за зиму памятник, а потом зацепилась кроссовкой за выкинутый на дорогу старый венок, да так и прошла с ним метров пятьдесят, пока тот окончательно не развалился.
Всё ближе и ближе. Всё холоднее и холоднее.
Она ненадолго остановилась возле участка, огороженного низенькой оградкой, и тоскливо посмотрела на два металлических обелиска, увенчанных звездой. Серьёзные, внимательные лица смотрели на неё с овальных фотографий, а выбитые внизу буквы гласили о том, что здесь лежат муж и жена – верные друг другу супруги, умершие с разницей в полторы недели; преданные своей стране советские граждане, не выдержавшие предательства власть предержащих и гибели родины. Бабушка и дедушка…
Январь тысяча девятьсот девяносто второго года стал «чёрным» для семьи Четверговых.
Простите, – прошептала девушка, вглядываясь в молодые лица тех, кого она помнила лишь стариками. Строгий, мастеровитый дедушка ушёл первым. Ворчливая и заботливая бабушка через четыре дня последовала за ним. – Пожалуйста, простите, я так больше не могу.
Было стыдно, было больно и казалось, что вот-вот раздадутся знакомые голоса, полные справедливых упрёков. Резко отвернувшись, девушка направилась дальше. Пройдя четыре участка, она остановилась у пятого. На нём была лишь одна могила. Она находилась с краю, оставляя место для ещё одного захоронения. Но вместо памятника или холма свежей земли на нём было почти пусто. Почти.
Рядом с железным обелиском, на поросшей молодой травкой земле, под самодельным навесиком из брусков и оргстекла, стояла фотография в яркой пластиковой рамке. Молоденькая девчонка – кругленькая, с весёлыми синими глазами – задорно улыбалась с цветного снимка, без стеснения показывая чуть неровные верхние зубы. Открытая, счастливая улыбка той, у которой впереди была вся жизнь. Трудная, пугающая, обременённая неустроенностью жизни в перевёрнутой с ног на голову стране, но ведь была!
Здравствуй, Катюшка. Я пришла… – девушка отворила калитку и подошла к фотографии. Рядом стояла старая скамейка, поставленная сразу похорон Ларисы Дмитриевны, Надиной бабушки. Возле неё по всем законам жизни и справедливости должен был лежать её муж, но… Дед жил, преодолевая последствия инфаркта, а на «предназначенном» ему месте стояла фотография внучки.