Он чуть отстранился от хрипящего, пытающегося зажать горло Рикки. По груди расплёскивалась алая волна, джинсы в промежности потемнели и запахло аммиаком. Гримаса омерзения исказила красивое лицо Бо, и он брезгливо отошёл от умирающего парня. Оглядевшись, он стянул с вешалки чей-то шейный платок, вытер им нож и убрал обратно в чехол. Взгляд сам собой зацепил за маленького паучка, сидевшего на стене возле пожарной сигнализации. Осторожно протянув руку, Бо легонько коснулся его. Паучок даже не вздумал бежать. Он только дёрнул передними лапками и продолжил смотреть на человека.
Опять следишь… – мужчина усмехнулся и, покачав головой, произнёс, внимательно глядя на крошечного ткача. – Милосердие – удел слабых. Я понимаю, почему отец пожалел тогда предков этого жадного, тупого ублюдка. Ненависть к тем, кто едва не погубил его дочь, понимание боли матери, страдающей за своих детей, всё это может смешаться в дикий яд, сжигающий изнутри… Только все было зря – память у них короткая, как и жизнь, – Бо размял плечи, мельком глянул на входную дверь, за которой стояла послушная Фели, и двинулся в сторону ближайшей запертой комнаты. Они слышали, как хрипит и визжит Рикки, и не попытались спасти его. Сына, брата… Так стоит ли продолжать их существование? – Отцы ваши грешили: их уже нет, а вы несёте наказание за беззакония их!99 И так во всём, как хотите, чтобы поступали с вами люди, так поступайте и вы с ними; ибо в этом закон.100
Он стоял, прислонившись к стене и слушал собственное дыхание, шум крови в венах. Дыхание было спокойным, а кровь, взбудораженная и вскипевшая, жгла изнутри. И он видел в темноте, за закрытыми веками, эту волнующуюся и бурлящую черноту. Лава, опаляющая его тело и разум. Бо устало потёр лицо, размазывая потёк крови на коже, выругался, достал из кармана джинсов сунутый туда шейный платок и снова принялся вытираться. Не стоило пугать Феличе видом своей рожи. Нет, ей и без этого пришлось настрадаться за прошедшие ночь и день. Птицы, Танила, цыгане, водитель грузовика… И всех так и тянет к ней, к её чрезмерной красоте и пустоте, что плещется внутри, и которую они втроём пытались засыпать, создать опору под ногами глупенькой Фели. Значит, он всё делал не так. Вёл не туда и не смотрел по сторонам, не замечал, как скучнеет она. А следовало бы! Вместо этого он сам тонул, а сегодня, наконец-то, вынырнул.
Отец… – Бо медленно сполз по стене, опускаясь на пол, и сжал голову в ладонях, стараясь утихомирить разбушевавшиеся кровь и гнев. – Почему, ну почему? Зачем ты оставил тогда жизнь тем выродкам, что посмели прикоснуться к Феличе? Зачем протянул их всё через годы в этот момент, будь он проклят? Не было бы их – никакая тварь, какой бы силой ни обладала, не смогла бы причинить ей вред. Никто не раскрыл бы рот – это ведь был лишь вопрос времени, когда и кто начнёт болтать. Мне плевать на себя, слышишь? – тяжёлый, чуть надрывный шёпот был еле слышен в мёртвом доме. – Зачем всё это Фели? Если бы катерщик не открыл рот, то цыганка не узнала бы ничего о тебе. Мало ли слухов в Италии про странные места? Но нет – открыл и рассказал, а она узнала и… Сука! – Бо в ярости откинул руку в сторону, разбивая кулаком покрытую деревянными панелями стену. – Ты ведь ждал, да? Или просто наблюдал, без интереса и любопытства? За ними или за нами? За кем? – Бо тихо засмеялся, скаля белые зубы. – Ты же никогда мне не ответишь, отец. Ты слышишь меня, я знаю. Ты всегда слышишь. Ты не тот, кто не обратит внимание на крик и мольбы своих детей. Но ты не ответишь, пока я не подступлю к тебе с ножом у горла… с ножом. Слышишь, Старик, её сегодня прирезали! Мою сестру, твою дочь, нашу Феличе! И я позволил это! Потому что так было надо, ты нас так учил. Долгие, долгие годы… Я чудовище, ублюдок – ведь она была согласна. Пожертвовать собой, отдать себя, как в том ублюдском месте, откуда ты её вытащил. И какая разница – отдать свою кровь и тело за деньги, или за возможность и право узнать ответы на свои вопросы? За право покарать и вернуть содеянное? И это всё было потому, что ты нас так научил! Отец! – Бо закричал зло и надсадно, глядя в белёный потолок, и тут же заговорил тихо и горько. – Зачем ты оставил их в живых? Чтобы всё пошло именно так? Чтобы когда-нибудь нам – мне – пришлось вернуться и закончить твоё дело? Грехи отцов ложатся на детей… Работа, получается, тоже. Или болтливые идиоты, предатели и дети предателей, тебе были нужны для того, чтобы заставить меня когда-нибудь разозлиться, сорваться и подумать? Ведь никому из нас, кроме меня, подобное не было нужно. Что ж, я сделал. Ты доволен? Слышишь, отец, ты доволен?!