Освободить… Что же это значит, а?
Прекратить ваше рабство под его рукой!
Какие высокопарные слова, – Бо вздохнул. Малосодержательная беседа уже начала его утомлять, но понять кривую логику цыганки хотелось. А для этого требовалось говорить с ней, задавать вопросы, вести себя смирно и подавлять желание если не свернуть Марианне шею, так хоть врезать разок по чумазой физиономии. – Тебе не приходило в голову, что мы согласны с подобным положением вещей? Что всё происходящее – всё – наш добровольный выбор и наше желание?
Нет, это его власть! Власть Чёрного Человека, Лутто, Хозяина Маяка.
Сколько новых прозвищ для папы, – сердито прошипела сквозь зубы Феличе. – Даже это дурацкое упомянула. Откуда ты вообще его узнала?! Лутто, ха!
О да, это прозвище подходит для него лучше всех остальных, – Марианна засмеялась, часто-часто кивая головой, словно подбодряя саму себя. – Кто-то что-то слышал, кто-то где-то выжил, а кто-то и сложил воедино все рваные клочки. Чудовище Тирренского моря, странствующее по миру. Он давно, очень давно живёт на свете, думаешь, нельзя было найти следы его преступлений? Тот, кто на по-настоящему свободен, может это сделать, – цыганка гордо вскинула голову, от чего её нос стал казаться ещё длиннее.
Вот поэтому тот мудак в Венеции и сдох, – тихо произнёс Бо, и его не услышал никто, кроме цветов лилейника. Ярко-жёлтые бутоны качнулись, словно подтверждая правоту слов мужчины, и тут же повернулись лепестки в стороны Феличе, продолжавшую беседу с цыганкой.
Ты оскорбляешь при нас нашего отца и думаешь, что мы прислушаемся к тебе?
Вы обязаны! Вы же будете свободны – как птицы, как прекрасные вольные птицы! Нет ничего дороже свободы.
Высший тип свободных людей следует искать там, где приходится преодолевать самые сильные препятствия; в пяти шагах от тирании, у самого источника грозящего рабства.128 Так что, по твоей же логике, мы самые вольные люди, – Борха не смог сдержать едкий смешок.
«Нет ничего дороже свободы». Есть. Например – чужая жизнь. Давным-давно в прошлой жизни, тот отец отдал его в качестве заложника королю Франции, спасая тем самым Рим от разграбления. Меняя одну свободу на тысячи, десятки тысяч жизней. Да, он заодно уберегал и свой кошелёк, но всё же… Всё же он тогда был прав.
Первый и последний раз предлагаю тебе – отвали куда подальше, скройся, и мы забудем про тебя. Даже про изгаженный иол вспоминать не станем.
Угрожаете? – зашипела вдруг Марианна.
Предупреждаем. Потому что ты – той же породы, что и наш отец, что и многие, бродящие по этой земле. Я знаю – видел за долгие годы… Сколько ты живёшь, Марианна? Пятьдесят лет? Шестьдесят?
Семьдесят два года! – гордо заявила шувани уничтоженного табора и скрестила на груди руки, исполняясь превосходства.
Да я тебя почти в пять раз старше, – Фели посмотрела на неё, как на больную. – Ты же ещё ребёнок. Ты – глупый ребёнок. Ты ничего не знаешь. Ты не понимаешь! Ты говоришь – свобода. Но ты даже не знаешь, что это. Говоришь про жизнь, а отказаться от отца – смерть для нас.
Лучше быть мёртвыми и свободными, чем живыми и сидеть на цепи!
Ну, теперь мне всё понятно. Ты сидела в тюрьме или, судя по времени, скорее всего в концлагере, и там окончательно рехнулась, «забыв умереть». И теперь у тебя ненависть к итальянцам, патологическая страсть к бродяжничеству, которое ты именуешь свободой, и нежная любовь к цыганам. Другого объяснения твоей зацикленности и одержимости я не нахожу, – Бо поднялся и размял шею. Солнце светило ему прямо в глаза, но он чётко видел, как вспыхнуло лицо Марианны. – Ты не арабка, не цыганка и не еврейка. Так кто ты?
Не твоё дело, – огрызнулась она, отходя на шаг от Феличе. – Я в последний раз предлагаю вам свою помощь! Я смогу, я знаю, как. И то чудовище, что Лутто призвал себе на службу, вас не тронет.
Не смей оскорблять моего папу, – ещё немного, и волосы Феличе взвились бы змеями Медузы Горгоны. Теперь её колотило не от предвкушения, а от злобы, чистой и яркой. – И братика!