Даже не знаю! – Марта немного виновато пожала плечами. – А у вас есть предложения?
Конечно. Можно навестить оставшихся гостей, – в темноте, на миг прорезанной вспышкой молнии, снова сверкнули его острые зубы.
А это обязательно? – жалобно спросила Марта, которой было очень стыдно вновь встречаться с остатками – точнее останками – своей семьи.
Конечно, обязательно! Ведь ночь только начинается.
Я… я боюсь, – тихо призналась она, нервно убирая за уши мокрые и грязные волосы.
Ты же приняла решение! – почему-то гневно воскликнул Лино и Марте на миг стало страшно. Она разозлила его?!
Да. Приняла, но я ведь такая трусиха. Мне страшно возвращаться.
Non abbiate paura, cari162, – проговорил тот. – Я с тобой.
Правда? – Марта подалась вперёд, глядя на него жадным, немного больным взглядом. Он ведь не шутит! Нет?
Конечно, bella signora. И надеюсь, что ты со мной.
Да!
Тогда пойдём. Эти гости оказались чересчур надоедливыми, – он усмехнулся и двинулся прочь от обрыва, к апельсиновой роще, зарослям фенхеля и холма, с которого открывался вид на лоскутное пятно кипарисов. В сторону окружённого забывшими о плодах деревьями дома за белым забором, где пустовала одна комната на втором этаже.
Хорошо, – Марта беззаботно кивнула и направилась следом. На душе было легко и свободно. Лино сказал ей не бояться, и она не будет испытывать страха! Лино нашёл её, опять и опять, услышал всё то, что она хотела произнести и сказать; увидел, что она сделала и что хотела сделать! И он простил её за грязь, разведённую на земле, за мусор и даже помог убраться! Значит, действительно его прощение коснулось её! И раз он идёт впереди, мелькая в темноте светлой рубашкой, сухой, как будто дождь и грязь не касались его, раз он ведёт её туда, где догнивают останки семьи… О! Марта Риккерт не будет бояться! Она просто пойдёт следом и сделает так, как он скажет. Потому что то, что говорит Лоренцо Энио Лино и то, что она хочет – это одно и то же! После случившегося, она никак не могла сомневаться в нём.
Довольно скоро Марта догнала Лино и пошла рядом, уверенно шагая сквозь темноту и дождь, изредка разрезаемые вспышками молний. Через некоторое время, прошедшее в спокойном молчании, Лино заговорил.
Однажды, вроде бы совсем недавно, я решил предаться глупости, называемой «обыденная жизнь». Для этого я отправился в Гранаду, прекрасный город, полный памяти о прошлом. Настоящее в нём было ужасно. В то время в нём пребывала самая чудесная, самая ужасная и невозможная женщина, какую я когда-либо знал, и мне хотелось быть ближе к моей любви, к моему пагубному пристрастию. Кажется, она приглядывала за юным мальчиком-поэтом, приехавшим навестить родные края. Я нашёл себе работу, за которую платили ежедневно, давали иногда выходные, а по праздникам наливали вина в чистый стакан! Я приходил работать каждый день к восьми утра и уходил в девять вечера. У меня была мансарда, где я жил, и откуда открывался дивный вид на сады Хенералифе, бывшие некогда резиденцией эмиров… Я смотрел на холмы Серро-дель-Соль, чувствовал ароматы лакфиоли и роз, самшита и кипарисов, чубушника и гвоздики. Альгамбра… Она каждое утро укутывалась в солнечный знойный свет и каждый вечер бесстыдно обнажалась под розовыми лучами заката. И это было то единственное прекрасное, что я видел и ощущал в тот момент. Люди… Слишком много людей! Чужие, глядящие лишь под ноги, не желающие посмотреть даже по сторонам, не то, что наверх! Да, борьба за сытый желудок, крепкие стены и целую крышу привязывает к земле, но она не должны ослеплять. Вонь и грязь должны быть толчком для начала изменений, а не их целью. А те, с кем я работал? О! Они бесили меня каждый день. Нищая надменность и трусливое, показное мужество, быдловатое хамство и простота, худшая, чем враньё и лицемерие. Костры чужих пороков сжигали меня изнутри каждый день! Разглагольствования о религии и вере от тех, кто никогда не соблюдал заповедей. Ругань из-за измен жён из уст мужей, никогда не знавших слова «верность». И лишь вид на крыши Львиного Дворца и Сломанной Башни по вечерам приводили меня в порядок. Ну, и конечно же запахи роз и чубушника. И однажды, когда мой рабочий день был завершён, в кармане звенели монеты, а душа предвкушала дивный вечер в тишине, один из кожаных мешков с гнилой требухой начал расспрашивать меня про политику и революцию, про войну с Америкой, про Мигеля де Ривера163 и монархию. Он распалял сам себя, судил и рядил, кричал про патриотизм и смерть, обвинял меня в равнодушии к судьбе страны, а в кармане у него лежал донос на соседа. И вот тогда я сорвался – какая мирная жизнь и работа, если каждый гнилозубый недоносок пытается научить меня искусству гражданского бытия и мещанской справедливости, и это при том, что сам страдает от последствий незаконного мужеложства и геморроя?! Я ничего не стал за собой убирать. Так и оставил его кишки разложенными по всему полу мастерской, а стены – украшенными дивными аллегорическими этюдами в карминных тонах. Помню, рёбра валялись под его же верстаком, эдакая сломанная клетка для кролика… Я ушёл. Гулял всю ночь тайком по дворцам Альгамбры, чуть не уснул на Площади Водоёмов, а с рассветом покинул город. И больше о подобной жизни я никогда не думал. Я не был лучше того ублюдка, не был умнее и нравственнее. Но лукавство – не значит ложь, а я всегда старался быть по возможности честным. Правда, она гораздо интереснее лжи, – с коротким смешком закончил Лоренцо и чуть повёл плечами, будто отгонял от себя тень памяти.
163
Мигель Примо де Ривера – испанский военный и политический деятель, в 1923-1930 годы – диктатор, председатель правительства при короле Альфонсо XIII.