Я, конечно, люблю женщин. Их грудь и бёдра, руки, плечи и колени. И шеи, тонкие и хрупкие, как стебли хризантем. Их голоса и мысли, похожие на спутанные клубки пряжи, свитой из шёлковых нитей и грубой бечёвки. Я люблю красивые вещи и хорошее вино. И вкус, и вид, и звук, когда стекло или хрусталь, как берега, удерживают волны пьяной влаги. И плевать мне на это всё, если я слышу шум моря и вижу, как в свете зажжённого мной маяка, плывёт утонувший корабль. Или вижу дорогу, распростёртую передо мной подобно женщине, ожидающей ласки. Или бездорожье, стыдливо прикрывшееся травой, песками или камнем, – Лино остановился, пнул ногой волочащееся тело Этьена, и пошёл дальше. – И я понимаю, что такое страсть! О, это желание, рвущее грудь, жрущее сердце, испепеляющее кровь в венах и прахом оседающее на расколотых костях! Сколько людей отправилось на тот свет из-за того, что не смогли удержать этого дикого коня, безумного быка. Страсть… И я бы даже простил. Наверное…
Лоренцо вновь прекратил свой путь, фыркнул, встряхнул тело Сандры и продолжил движение. Он говорил спокойно, даже с насмешкой, глядя строго перед собой. Буря уже начала утихать, дождь перестал лить бесконечной стеной, умерив свой поток и только ворчание далёкого грома да редкие вспышки напоминали о творившемся недавно светопреставлении.
Я терпеть не могу, когда портят мои вещи. Мой дом, мой остров, мой сад… От женских каблуков земля страдает больше, чем от давящих всё живое ботинок моего toro crudele180, топчущего прекрасную землю. Вы не умеете ходить так невесомо и легко как моя безумная Феличе. И не умеете так тихо красться, забыв о страхе и о солнце, как topo silenzioso181. Как похоже – topo и toro! Я отвлёкся, – остановившись возле колючих зарослей, Лино вновь выпустил свою добычу, размял плечи, потянулся. Тихий, бесшумный остров внимательно слушал своего хозяина. Листья далёких банксий и острые шипы росшей неподалёку акации, корни апельсиновых деревьев и кора старого тамаринда, галька на берегу и земля Ядовитого Сада, воздух, полный ароматов – они внимали. Самые лучшие слушатели. Самые верные. Те, что выросли на голых камнях благодаря заботе и крови своего хозяина. Те, что жили и цвели по его желанию, по велению раздираемой страстями души.
С гневным криком две белые птицы, сложив крылья, упали с тёмного неба, словно соткались из ниоткуда, или вынырнули из низких грозовых туч. Они врезались в Лоренцо, пронзая клювами спину, разрывая кожу и мясо. Мужчина покачнулся, посунулся вбок, расставляя руки, словно пытался удержать равновесие.
Вырвавшись, вытащив окровавленные клювы, чайки сорвались с места и поднялись в воздух, чтобы снова напасть на свою жертву. Ещё одна птица, быстрая и юркая качурка, ринулась на Лино из кустов, целя клювом в голову. Ещё одна. И ещё. К качуркам присоединились морские голубки и даже северные моевки182.
Будто издеваясь, птицы нападали на него поочерёдно, словно давали некий шанс увернуться, а то и отбить атаку. Их лёгкие тела были хрупки, наносимые клювами и когтями раны были далеки от смертельных, и избежать урона было несложно, но мужчина не предпринимал никаких попыток защитить себя. Он стоял, пошатываясь и не издавал не звука, пока птицы раздирали клювами и когтями его лицо, оглушали ударами крыльев. Тяжёлый запах вина и соли поплыл в прохладном ночном воздухе, словно кто-то плеснул вермута на раскалённый солнцем галечный берег.
Неожиданно чайки, уже в четвёртый раз атаковавшие Лоренцо со спины, с сиплым криком упали на землю. Барахтаясь в траве, они издавали хрипящие и истошные звуки. Птицы не кричали – надсадный, полный боли сип исторгался из них вместе с тяжёлыми каплями тёмной крови, пахнущей вином. В ночной темноте, рядом с двумя безжизненными телами, птицы бились в смертельных корчах, постепенно затихая и прекращая бессмысленные попытки улететь. Лино выпрямился, медленно поднял ногу и наступил на ближайшую птицу, давя её подошвой сапога. Слабый треск и мягкое, влажное чавканье, далеко разнеслись по тихому острову. В ночном прохладном воздухе, полном свежести и влаги, этот звук был омерзителен и тошнотворен, и напоминал треск лопнувшего гнилого плода.
Остров слушал так же внимательно, как до этого внимал речи своего хозяина.
Убийца! – резкий, полный ярости крик нисколько не отвлёк Лино от его занятия. Он давил, вминал птичьи останки в землю, спокойно глядя на ворох перьев. Лицо заливала кровь – тёмная, густая – и её не могли смыть даже капли усилившегося дождя, а глаза были спокойными и светлыми. Равнодушными. – Ты убийца!