Свекровь Элизабет, леди Грей, встретила меня в дверях. Выглядела она в бархатном платье глубокого синего цвета великолепно; правда, волосы ее, заплетенные в две косы и уложенные по обе стороны лица, делали ее физиономию похожей на витрину булочника с тремя огромными круглыми булками. Она с преувеличенной церемонностью склонилась передо мной в реверансе и сказала:
— Я так рада, что вы приехали поддержать дочь в столь трудное для нее время. Для меня нет события важнее, чем рождение моего внука!
— И моего тоже! — ответила я с особым удовольствием.
Я твердо знала — да у меня и капли сомнения в этом не было! — что у моей дочери родится сын, мой внук, потомок Мелюзины. Единственное, что он получит от семейства Греев, это фамилию, а за это я уже расплатилась приданым Элизабет.
— Я провожу вас в ее покои, — вызвалась леди Грей. — Я выделила ей для родов лучшую спальню в доме. Я не пожалела ни трудов, ни расходов — ведь это все-таки мой первый внук.
И действительно, дом был большим и красивым. Три комнаты, отведенные Элизабет, смотрели окнами на восток, на Тауэр-хилл, и на юг, где высилась старая часовня. Все ставни, разумеется, были закрыты, но в щели пробивались лучи осеннего солнца. В комнате было тепло, в камине горела приличная охапка крупных поленьев, да и обставлены комнаты были хорошо: большая кровать для ночного отдыха Элизабет и маленькая кушетка — для дневного, кресла и скамьи вдоль стен для ее компаньонок. Когда я вошла, моя дочь как раз лежала на своей «дневной» кроватке; она приподнялась и потянулась ко мне, и я сразу узнала в ней ту маленькую девочку, своего первенца, свою любимицу. И все же нельзя было не заметить, что теперь она стала взрослой, прекрасной женщиной, хоть и казалась на последних неделях беременности широкой, как потолочная балка. Когда я попыталась обнять ее, она со смехом закричала: «Да знаю я, знаю, что стала ужасно толстой!» — и сама бросилась мне на шею. Я нежно поцеловала ее, стараясь не повредить ребенку, зажатому между нашими телами.
— Только не говори мне, мама, что у меня будет двойня! — воскликнула Элизабет.
— А я считаю, что непременно родится девочка, — вмешалась леди Грей, входя в комнату следом за мной. — Взгляните, какой у нее низкий и широкий живот.
Я не стала ее поправлять; у нас, конечно же, будет время, чтобы выяснить, кто там — мальчик или девочка. Я долго держала пополневшее тело дочери в объятиях, потом взяла в ладони ее прелестное лицо со словами:
— Ты стала еще милей.
И это была чистая правда. Лицо Элизабет округлилось, а золотистые волосы немного потемнели после проведенного на свежем воздухе лета, но тонкая красота ее черт, точеный нос и брови, изящная линия губ — все это было столь же прекрасно, как и в девичестве.
Она слегка надула губки.
— Это только тебе так кажется, мама. Я уже в дверь не пролажу! И Джон еще три месяца назад покинул мою постель, потому что, стоит мне лечь, ребенок начинает так толкаться, что я всю ночь ворочаюсь и не даю спать ни себе, ни мужу.
— Ничего, это скоро кончится, — успокоила я. — И это хорошо, что у него крепкие ножки. — Я снова подвела Элизабет к кушетке и помогла ей лечь. — Отдыхай. Через несколько дней, когда он родится, дел у тебя будет более чем достаточно.
— Вы думаете — дней? — спросила леди Грей.
— Ну, это пока еще не точно, — ответила я, посмотрев на дочь. — К тому же первый ребенок часто не спешит появляться на свет.
Наконец леди Грей оставила нас, пообещав к вечеру прислать хороший обед. Элизабет выждала, когда за нею закроется дверь, и обратилась ко мне:
— Ты сказала «у него крепкие ножки», и «он появится на свет». Это мальчик?
— Правда? — улыбнулась я. — Я так сказала? А сама ты что думаешь?
— Я погадала с помощью обручального кольца, — оживилась она. — Тебе интересно, что оно показало?
— Дай-ка, я сама попробую угадать, — прервала я ее, волнуясь, как девчонка. — Но с помощью моего обручального кольца.
Я сняла с пальца кольцо, а с шеи — тонкую золотую цепочку. Кольцо я надела на цепочку, сама себе удивляясь: неужели Господь благословит меня на то, чтобы я выясняла, кто родится у моей дочери? Я подержала кольцо, подвешенное на цепочке, над животом Элизабет, выжидая, когда оно повиснет неподвижно, а потом начнет вращаться.
— По часовой стрелке — мальчик, против — девочка, — пояснила я.
Кольцо само начало двигаться — сначала медленно, словно под воздействием ветерка, а затем все более заметно и все время по кругу, по часовой стрелке.
— Мальчик! — Я поймала кольцо и надела его на палец. — А у тебя что получилось?
— У меня тоже мальчик, — кивнула Элизабет. — Мама, а у тебя кто должен родиться?
— И у меня мальчик, кажется, — с гордостью сообщила я. — Ах, какая у нас получается семья! Клянусь, наши дети просто герцогами должны стать! Как ты назовешь его?
— Хотела Томасом.
— Фома, оставшийся в живых! — вырвалось у меня.[62]
— Почему ты так назвала его? — тут же с любопытством осведомилась она. — Ему предстоит многое испытать и остаться в живых?
Я смотрела в ее прекрасное лицо, и на мгновение мне показалось, что я вижу ее сквозь окно-витраж полутемного зала какого-то замка и через много-много лет.
— Не знаю, — пожала я плечами. — Мне просто кажется, что у него будет долгий-долгий жизненный путь; на его долю выпадет немало опасностей, но он уцелеет.
— И когда же он появится на свет? — нетерпеливо спросила моя дочь.
— В четверг, разумеется, — улыбнулась я. — Ведь недаром говорят: «Тому, кто родится в четверг, суждена долгая дорога».
Она тут же сменила тему:
— А я когда родилась?
— В понедельник. «Дитя, родившееся в понедельник, лицом красиво».
Элизабет рассмеялась.
— Ох, матушка, да я же на тыкву похожа!
— Похожа, — подтвердила я. — Но это только до четверга.
Оказалось, я была права в обоих случаях. Впрочем, я и не думала торжествовать над леди Грей — такого врага я никому бы не пожелала! Родился мальчик, и родился он в четверг, и моя Элизабет настояла на том, чтобы его назвали Томас. Я побыла с ней еще немного, пока она не начала вставать с постели и ходить по комнате; я сама проводила ее в церковь, где осуществили обряд очищения. Элизабет чувствовала себя хорошо, ребенок тоже, он благополучно брал грудь, и мой зять перестал по десять раз на дню приставать ко мне с вопросом, уверена ли я, что все идет как надо. Я со спокойной душой отбыла в Графтон. Детей я заверила, что их отец храбро несет свою службу, как делал всегда, и обязательно приедет домой, как только сможет. Я сказала им также, что он поклялся быть нам верным и неизменно возвращаться домой, ко мне.
В декабре я удалилась в родильные покои. В ночь перед родами мне приснился рыцарь, такой же храбрый и отважный, как мой муж Ричард. А еще мне приснилась некая страна, сухая, раскаленная, коричневая от зноя, и неизвестное боевое знамя, вьющееся на фоне ослепительно-яркого солнца. Когда мой сын появился на свет, я держала его, крошечного, плачущего, на руках и думала: кем же он будет? Я назвала его Эдвард в честь нашего маленького принца, не сомневаясь, что моего мальчика непременно ждет удача.
Замок Хартфорд, весна 1456 года
Ричард так и не приехал, хотя я написала ему из притихшего, исполненного страха замка Хартфорд, что он снова стал отцом, а также и дедом. Я напомнила ему, что Энтони пора послать на службу к какому-нибудь знатному лорду, а сама я выбрать подходящего человека не могу, поскольку в нашем мире опять правят Йорки. Я не знала, получил ли он это мое письмо, поскольку ответа от него не последовало.
62
Фома (