Розыск по делу Суслова между тем шел полным ходом. В один из дней за Азарьиным пришел солдат и препроводил его в Преображенский приказ. Ничего страшного, впрочем, не произошло. На первый раз с него сняли показания (на которых отчасти и основан этот рассказ) и отпустили. Выходя из приказной избы, Азарьин столкнулся со своим монастырским знакомцем. Инок Антоний сопровождал одного из взятых под стражу «божьих людей». Искоса взглянув на Азарьина, он ткнул арестованного в спину костяшкой согнутого пальца и злобно прикрикнул: «Давай, шагай! Я узнал тебя, окаянный еретик, бесовское отродье!»
От дальнейшего следствия Азарьина избавил царь. Проведав о том, что зачисленные в навигаторы недоросли отлынивают от морского учения, он вызвал их в Петербург, куда перевели Навигацкую школу. Там им было велено в наказание бить сваи на Мойке, где сооружались амбары. А через несколько недель, когда царский гнев остыл, всех провинившихся отправили для обучения за границу, в Голландию.
Суслова Азарьин больше никогда не видел[6]. Гвоздь, вынутый из стены сусловского дома, он с тех пор всегда носил с собой, в память о встрече с земным христом.
По прибытии в Амстердам Азарьин вместе с другими командированными учениками поступил под надзор князя Ивана Борисовича Львова, приставленного царем следить за успехами дворянских детей в морских науках. Чужбина встретила новоиспеченных мореходов неласково. В сохранившемся письме Азарьин жалуется родителям на дороговизну съестных припасов, невыплату князем Львовым положенного содержания, сообщает также о своих невеликих успехах в изучении голландского языка, арифметики, навигации и добавляет, что с ужасом ждет наступления лета – времени, когда царский указ предписывал навигаторам выходить на голландских кораблях в открытое море – матросские сухарики отведать и ртом поср…ть. «Еще утонешь без покаяния и святого причастия», – делился Азарьин своими страхами.
Словно в насмешку над его водобоязнью он был определен на корабль Ост-Индской компании, держащий путь к берегам Новой Голландии. Шестью месяцами позже, в ноябре 1716 года, где-то в Океании, сильный шторм бросил судно на риф, не отмеченный на карте. Вся команда погибла. Азарьин, плававший не лучше топора, уцепился за обломок доски и был выброшен волнами на прибрежные скалы.
Здесь впору вновь передать слово отцу Сэмуэлю Кингу, к сообщению которого историку больше нечего прибавить:
«По словам московита, суеверного, как и все жители его страны, своим спасением он обязан чудесному гвоздю, почитаемому среди членов секты, к которой он принадлежит (насколько я могу судить, это что-то вроде наших квакеров). История этого человека и впрямь наводит на мысль о неисповедимых путях Господних, ибо на его примере мы видим, что Господь, в силу неведомых нам причин и целей, не оставляет своими милостями даже самые ничтожные из своих творений.
Вырванный Божьей десницей из зева морской пучины, он был избавлен и от не менее ужасной участи стать жертвой необузданной жестокости дикарей. Правда, поначалу казалось, что дело клонится не в его пользу. Обнаружив на своей земле пришельца, туземцы связали его и бросили в яму, предварительно отобрав единственный оставшийся при нем предмет – пресловутый гвоздь. Железо совсем не известно в этих краях. Гвоздь передали вождю, который немедленно повесил его себе на шею, но в тот же день случайно уколол им палец. Спустя два дня он умер, надо полагать, от заражения крови. Дикари в страхе отдали гвоздь московиту и с этого времени позволили ему свободно жить среди них.
Пережив приступ тоски и отчаяния, московит постепенно смирился со своей судьбой. Однажды он принял участие в каком-то дикарском обряде. Аборигены, надев маски, скакали вокруг костра, возбужденные опьяняющим напитком, приготовляемым здесь повсеместно из корня местного растения[7]. Московит присоединился к ним и вдруг, вспомнив обряды своей религии, завертелся так быстро, что довел себя до конвульсий. Его «священный» экстаз так поразил дикарей, что они отвели его в лес, где соорудили для него просторную хижину; большой камень возле нее служил алтарем. Отныне он жил в уединении. Островитяне приносили ему еду и подношения, приводили женщин. Я спросил, означает ли это, что его почитают, как высшее существо. «Не знаю, бог ли я в их глазах, – отвечал московит. – Во всяком случае, меня явно наделяют некоторыми божественными свойствами». Время от времени его просят принять участие в религиозных обрядах или приложить гвоздь к телу больного.
6
Иван Тимофеевич Суслов умер около 1716 года. Согласно хлыстовским преданиям, он при многих свидетелях вознесся на небо, а бездыханное тело его осталось на земле, и было погребено при церкви Николы в Драчах. Впоследствии останки Суслова перенесли в женский Ивановский монастырь, где у него было немало последовательниц; надпись на его надгробии гласила, что тут погребен святой угодник божий.