Лора закрыла за собой входную дверь и сняла черные туфли-лодочки. Холодная плитка пола в вестибюле поцеловала ее ноющие ступни, и тишина дома окутала ее. Неслышным шагом она отправилась в кухню и налила в бокал вина, которое достала из холодильника. Ее холодильника. В ее кухне. В ее доме. Она до сих пор не могла в это поверить. На следующий день после смерти Энтони она позвонила его адвокату в надежде, что он знает кого-то, с кем можно связаться. Его голос звучал так, будто он ожидал ее звонка. Он сказал, что Энтони дал ему указание сообщить Лоре о том, что она его единственная наследница, сразу же после его кончины. Все, что принадлежало ему, стало ее. Имелось завещание и письмо для нее, но все детали станут известны лишь после похорон. Больше всего Энтони хотел, чтобы Лора не переживала. Падуя останется ее домом. Такая доброта сделала его смерть еще более невыносимой. Она не могла продолжать говорить по телефону: ее душили слезы. Теперь она не только горевала, но и была утешена, после чего стала испытывать чувство вины: как могла она утешиться в такой момент?
Она взяла бокал с вином и направилась в кабинет. Села за стол. В окружении сокровищ Энтони она испытала странное облегчение. Теперь Лора стала их стражем, а они давали ей ощущение, что у нее появилась цель, хоть она и не понимала, какая именно. Возможно, ответы отыщутся в письме Энтони, и тогда она сможет найти способ заслужить его необычайную щедрость по отношению к ней.
Похороны стали для нее открытием. Лора ожидала, что придет всего несколько человек, включая ее саму и адвоката Энтони, но церковь была почти заполнена. Пришли и люди из издательского мира, которые знали Энтони как писателя, и люди, знавшие его только как человека, который всегда желал им доброго утра. Казалось, он в жизни каждого, с кем встречался, оставлял неизгладимый след. Кроме того, пришли, конечно же, эти навязчивые типы – стойкие члены местного объединения жителей, WI, а также члены любительского театра и главные проповедники высоких моральных устоев, возглавляемые Марджери Уадсколлоп и ее верной помощницей Винни Крипп. Их «искренние соболезнования», выраженные с преувеличенным энтузиазмом, когда Лора покидала церковь, сопровождались печальными, хорошо отрепетированными улыбками и нежеланными объятиями, после которых Лора пахла мокрой собакой и лаком для волос.
Большая синяя пуговица, которую Лора достала из ящика во время первого посещения кабинета, все еще лежала на столе, на ярлычке.
Большая синяя пуговица – с женского пальто? Найдена на тротуаре Грейдаун-стрит одиннадцатого ноября…
На Маргарет были новые, весьма соблазнительные трусики. «Ярко-красный шелк с роскошным кремовым кружевом», – так их описала продавщица, явно любопытствуя, зачем Маргарет их покупает. Их нельзя было назвать даже дальними родственниками практичного белья фирмы «Marks & Spencer», которое она обычно носила. Внизу ее ожидал муж. Уже двадцать шесть лет они были женаты, и он все эти годы изо всех сил старался показать Маргарет, как сильно он ее любит. Он любил ее кулаками и ногами. Любовь его была цвета синяков. Со звуком ломающихся костей. Со вкусом крови. Конечно, об этом никто не знал. Никто не знал в банке, где он работал заместителем управляющего; никто не знал в гольф-клубе, где он заведовал финансовым отделом; и, несомненно, никто не знал в церкви, где он переродился в баптиста-сумасшедшего в первый год их брака. Избивать ее до полусмерти было волей Божьей, судя по всему. Но об этом знали только он, Господь и Маргарет. Его порядочность напоминала аккуратно выглаженный костюм – форму, которую он надевал, чтобы одурачить весь мир. Но дома – надевая «гражданскую» одежду – он превращался в монстра.
Детей они так и не завели. Наверное, оно и к лучшему. Вдруг бы он их тоже полюбил. Так почему же она не ушла? Во-первых, из-за любви. Она по-настоящему его любила. И, возможно, страх, слабость, опустошение? Все из вышеперечисленного. Тело и дух, раздавленные Богом и Гордоном.
– Ну и где, сучка, мой ужин?! – заревел голос из гостиной.
Она представила его: красное мясистое лицо, жировые складки нависают над брючным ремнем; он смотрит регби по телевизору и пьет чай. Чай, который сделала Маргарет, – с молоком и двумя ложками сахара. И с шестью таблетками трамадола. Недостаточно, чтобы его убить. Не совсем. Видит бог, она уже натерпелась. В прошлый раз, когда она «поскользнулась» и сломала запястье, добряк доктор из приемного отделения «скорой помощи» дал ей целую упаковку трамадола. Не то чтобы она не понимала, что делает. Непреднамеренное убийство по причине невменяемости казалось ей справедливой сделкой. Но Маргарет хотела, чтобы он знал. Ее левый глаз распух так, что почти не открывался, да еще и был цвета вальполичеллы[23], которое так хотел выпить Гордон за ужином. Дотронувшись до глаза, она вздрогнула, но потом услышала шепот нежного шелка на коже и улыбнулась. Она спустилась в гостиную. Гордону явно было плохо.