Вскоре на ночном небе высыпали звезды, и среди веселой толпы я заметил Викториано, который молча стоял в стороне рядом с Юрием. Его руки были изранены. Он сказал, что после двух часов балансирования на плетеных тросах едва способен переставлять ноги. Я не мог не задаться вопросом, сколько еще лет осталось в запасе у мастера моста, и вдруг осознал, насколько я потрясен его самопожертвованием. То, как он и Кальо Тапиа рискуют жизнью, чтобы продолжить традицию, соединяющую века, империи и сообщества, оказалось одним из самых потрясающих зрелищ за всю мою жизнь, и я сказал ему об этом. В ответ на мое признание он опустил глаза, улыбнулся несколько смущенно, а затем снова поднял взгляд и стал искать кого-то в темноте. За несколько дней до этого он сказал, что надеялся на возвращение в Уинчири старшего сына, Видала, к ремонту моста, и когда он осматривал толпу, я увидел в его глазах нотки грусти. Когда Викториано снова посмотрел на меня, я спросил Юрия, что он чувствует, наблюдая, как его отец плетет Кэсуачака. Юрий обнял Викториано и ответил:
— Я люблю своего отца. Я могу только надеяться, что когда-нибудь стану таким же человеком и таким же чакакамайоком, как он.
Я никогда раньше не видел, чтобы мастер моста бурно проявлял эмоции, но тут его лицо вспыхнуло. Возможно, призвание Аризапаны — служить обществу, но я знал, что самое важное в его жизни — это сыновья и мост, за которым он ухаживает, как за еще одним сыном. В тот вечер я был последним, кто прошел по Кэсуачака. Когда я сошел с каменной опоры, было так темно, что я не видел Апуримака; я только слышал его — невидимый призрак, несущийся, как ветер, где-то подо мной. Я ухватился обеими руками за толстые перила и ступил на неровную, выложенную ветками опору, ориентируясь на сияние луны, которая направляла каждый мой осторожный шаг. По правде говоря, было невыносимо жутко. Мост не только раскачивался взад-вперед от ветра, но и с каждым шагом сперва прогибался вниз, а затем снова вздымался вверх, как волна. Будто пытаешься идти по канату, проложенному по водяной кровати. Единственное, что не давало мне повернуть назад, — это осознание, что Аризапана и его предки-инки уже сотни лет надежно соединяют землю и небо.
Каждый год на следующий день после завершения строительства моста тысячи людей со всего плато собираются на склоне Уинчири, чтобы потанцевать, пообщаться и отпраздновать обновление Кэсуачака и самой жизни. Когда я тем вечером медленно переходил по мосту с одной стороны на другую, я знал, что, скорее всего, никогда больше не увижу Аризапану. У каждого начала в Андах есть конец, у каждой силы — противостоящая сила. Человек, который объединяет эти сообщества, живет в полном одиночестве. Без него не обходится ни один праздник, но он больше не может выносить вечеринки. На следующий день звучали речи и тосты, шла вечеринка, но я так и не нашел среди этого веселья мастера моста. Мне хочется думать, что он вернулся в свой саманный дом, смеялся с Юрием, ждал Видала и надеялся, что его шрамы заживут и он сможет сплести Кэсуачака и в следующем году.
4
Самая редкая паста в мире
Мы — испанцы, африканцы, финикийцы, карфагеняне, римляне, арабы, пизанцы, византийцы, пьемонтцы… Мы — древняя земля долгого молчания, широких чистых горизонтов, темных растений, гор, выжженных солнцем и местью. Мы — сардинцы.
Грация Деледда, «Мы — сардинцы»
Каменистая тропинка открывалась с каждым новым шагом. Бурая земля сливалась с ночной тьмой там, куда не доставал свет наших фонариков, и эта тьма поглощала нас целиком, как будто стараясь удержать на месте. В четыре часа утра было довольно прохладно. Шел пятый час, как мы вышли из беленой церкви в городке на вершине горы — 400 паломников, тихо дрейфующих в темноте в поисках света. Но через 15 километров мы не прошли и половины пути, зато почти перестали различать темноту и свет, землю и небо, а заодно и понимать, где находимся, — только тени, тишина и неотвратимое ощущение окружающей нас Сардинии.
Мутные силуэты ободранных пробковых деревьев и разросшихся колючих груш выстроились вдоль пастушьей тропы. Скрученный можжевельник, терзаемый вековыми мистралями, торчал из-под гранитных валунов. В воздухе витало дыхание дикого фенхеля и мирта, растущего из средиземноморского маквиса[11]. Цветущие свечи асфоделии освещали ночь белыми лепестками. Где-то справа раздавался звон овечьих колокольчиков, свидетельствующий о том, что за нами наблюдают. Гор я не видел, но чувствовал, что они окружают меня со всех сторон — как и раскинувшийся внизу извилистый лабиринт черных пропастей. Еще несколько часов назад мы вышли с асфальтовой дороги на потрескавшуюся грунтовку и дальше двигались в тихом одиночестве, полагаясь на звук шагов. Скрежет гравия сменился хлюпаньем грязи, которое перешло в журчание холодного ручья, а затем тропа резко накренилась, и мы стали подниматься по осыпающемуся косогору. В конце очередного подъема я оглянулся через плечо и оценил масштабы нашего маршрута. Мы были крошечным созвездием вспышек, неуклонно движущимся на фоне океана звезд.
11
Маквис — низкорастущие вечнозеленые кустарниковые заросли, обычно состоящие из большого количества ароматических трав, а также колючих кустарников. Предполагается, что маквис является вторичным растительным покровом участков земли, с которых были сведены вечнозеленые дубравы в результате хозяйственной деятельности человека.