Прогремел выстрел. Мужчина, сидевший рядом с Генрихом, дернул головой и закрыл ладонью левое ухо.
– Ах, проклятие! – выдавил он. – Предупреждать же надо.
Он закашлялся, вдохнув едкий пороховой дым.
Фигура в лохмотьях подскочила вверх и снова принялась возиться с трупом. Генрих не поверил своим глазам, когда понял, что промахнулся. Тяжело дыша от ярости, он схватился за перевязь, чтобы взять горсть пороха. Большим пальцем он поддел крышку – пусто. Он выругался. Безликая, суетливая фигура снаружи упала в снег и снова встала на ноги. Генрих схватил следующую порцию пороха. Кожаный ремень, на котором висела бутылочка с порохом, оборвался, но все же, по крайней мере, она была полна. Генрих насыпал порох на полку ружья и швырнул пустую бутылочку в угол, после чего поспешно перезарядил мушкет. Крестьянин со своим мертвым ребенком почти достиг входа в хижину. Генрих не стал тратить время на прицеливание. Он сразу же нажал на курок. Отражаясь эхом, в деревне прогремел третий выстрел.
Генрих отложил мушкет. Какое-то мгновение он пристально смотрел в окно, потом, как будто бы ничего не произошло, встал, открыл дверь и вышел. Холодный воздух оказался приятен. Смрад от обоих выстрелов, уже давно наполнивший домишко, не давал дышать полной грудью, превращая каждый вдох и выдох в настоящее мучение. Генрих глубоко вдохнул. Он бросил взгляд на сарай и увидел, как из приоткрытой двери выглянули два бородатых лица и потрясенно кивнули ему. Он услышал возню в хижине у себя за спиной – это его товарищи отпихивали друг друга, чтобы посмотреть в окно. Генрих задрал голову. На западе облака чуть-чуть разошлись, и их края стали розоветь. Возле крестьянских домов больше не было слышно никакого движения; теперь уже две кучки коричневых лохмотьев тихо лежали бок о бок перед входом в хижину. Он почувствовал смесь ужаса и восхищения, которые парни испытывали к нему, – как будто теплый ветерок прошел у него по спине.
– Завтра мы можем продолжать путь, – сказал Генрих, плюнул в снег и потер застывшие руки. – Наконец-то!
16
В жизни есть много тяжелых событий, й одно из тяжелейших – когда приходится навеки прощаться с любимым человеком, которого ты потерял. Но потерять любимого человека и не иметь возможности проститься – еще хуже. Это как рана которая никогда не заживает, как отвязавшийся конец жизни который постоянно порхает на ветру судьбы. Андрею пришлось еще раз съездить верхом в северную Богемию, до самого Йермера,[30] где Меттау впадает в Эльбу, и на всем пути он расспрашивал, не всплыл ли где-нибудь мертвец. Ему объяснили, что если уж труп попал в Эльбу, то с такой же легкостью он попадет и в море. У Агнесс постоянно стояла перед глазами картина того, как ее брат блуждает в маленьком городе у слияния рек Аупа, Меттау и Эльба, – похожий на привидение из-за своей худобы, которая стала еще заметнее в течение последних недель, – и как люди уступают ему дорогу, покачивая головами. Вероятно, он казался им потерянной душой, которая только по какой-то случайности не стоит в полночь на перекрестке дорог и не сетует на судьбу. Если чему-то и удавалось проникнуть сквозь глухую скорбь, окутавшую ее саваном, то это было понимание той скорби, которую испытывал Андрей.
Она искоса посмотрела на него. Он стоял рядом с ней, выше ее на полголовы, со спутанными волосами, частично закрывающими его лицо. Правая рука Андрея вцепилась в ее левую руку. Это было так странно: находить в себе силу, потому что она, эта сила, требовалась ему.
Мальчики беспокойно шевелились и пытались наперегонки выдыхать облачка пара в холодный неф.
– Ш-ш-ш! – тихо приказала им Агнесс, и они повиновались, опустили головы. Агнесс завидовала им: их скорбь по поводу смерти Киприана казалась смутной. Агнесс догадывалась, что факт смерти отца, хотя она и пыталась объяснить им это, не стал для них понятен и что они по-прежнему ждали возвращения Киприана. «Я всегда буду возвращаться к тебе* – и все снова будет так, как раньше. Когда же наконец они поймут, что уже ничего не будет так, как раньше, хотя время и заберет у боли ее самое грозное жало.
В течение первых дней после сообщения о гибели Киприана она кричала, плакала, неистовствовала, колотила кулаками по кровати и до крови царапала ногтями лицо. В результате у нее не осталось никаких сил на то, чтобы делать что-нибудь, и она просто сидела, как тюк одежды. Только глубоко внутри ее смертельно раненное существо билось, и кричало, и проклинало свою судьбу. Теперь она была должна пережить этот день и не упасть без сил. Она была должна это сделать ради всех этих людей, которые пришли, чтобы поддержать иллюзию прощания с Киприаном Хлеслем.