КОРИФЕЙ: После этого 96 % всех видов исчезли. Внезапно.
ЖУРНАЛИСТКА: Разом, в одной катастрофе?
КОРИФЕЙ: Ну, скажем, в течение 50 миллионов лет или несколько больше…
ЖУРНАЛИСТКА: Это не быстро.
КОРИФЕЙ: По нашим понятиям, не быстро. Из 4,5 оставшихся процентов живых существ и произошли все позднейшие. Если бы данные (то есть полоса разрушения) оказались несколько шире и осталось бы, скажем, всего 2,5 %, тогда и нас тоже не было бы.
ЖУРНАЛИСТКА: Несколько абстрактно для русских читателей, вам не кажется?
КОРИФЕЙ: Почему?
ЖУРНАЛИСТКА: Могут ли они представить себе динозавров, уничтоженных кометой?
КОРИФЕЙ: Динозавров тогда еще не было!
ЖУРНАЛИСТКА: А что же было? 96 % видов погибло, тогда надо описать, что это было за «богатство видов». Что тогда существовало?
КОРИФЕЙ: Прожорливые твари. Четыре совершенно разных типа возможных живых существ.
ЖУРНАЛИСТКА: Большие?
КОРИФЕЙ: Миллиметров 12 в длину. Страшные чудовища. Они постоянно пожирали других существ. Жрущие машины.
ЖУРНАЛИСТКА: Надо бы изобразить с увеличением!
КОРИФЕЙ: Это можно. В кембрийском периоде возникает многообразие видов, для нас непостижимое. Потом это многообразие гибнет, из остатка возникают новые вариации, появляются конечности, кости, позвоночник. После этого длительное время не происходит ничего принципиально нового. До наших дней. Потому что мы начали создавать одни духовные скелетообразные конструкции, без которых нам уже не прожить. Сегодня из земных остатков рождаются новые живые существа.
Через несколько недель корифея неожиданно выудили из числа ожидавших трудоустройства ученых, и он получил место в университете Сиднея. Эта информация, а не уникальные познания стали содержанием статьи, которую русская журналистка пристроила в Москве: спасение ученого, принадлежавшего социалистической элите, благодаря перемещению в университет на другой стороне земного шара, где живут антиподы.
Внезапный приступ пораженческого настроения
Стрелки соорудили из одеял, растянутых на шестах (позаимствованных у артиллеристов), заслон от ветра. С подветренной стороны укрытия они разгребли снег до промерзшей земли. Получилось логово, в которое можно было спуститься по снежной лестнице. В этом логове на седлах и попонах лежал любимый командир, на исцеление которого уже никто не надеялся. Стрелки оставались там не потому, что от этого был какой-то прок, а потому, что это было место, где можно было укрыться от ветра.
Стояла депрессивная ночь, последовавшая за коротким просветом дня сражения[15]. В другом месте, в другое время столь ценимого кавалерийского командира, как барон д'Утполь, спасли бы, сделав ему ампутацию. Уже под вечер его бедро было раздроблено пушечным ядром. Эта часть тела обреченного превратилась в липкую мешанину из костей, клочьев одежды, мяса, осколков гранаты. Эскадронные врачи не осмеливались подступаться к такой ране на ночном морозе.
Несколько дней после смерти д'Утполя солдаты, офицеры, врачи мучились угрызениями совести. Что нашло на них в эту морозную ночь, что они не смогли сделать для спасения своего кумира ничего более вразумительного, кроме этого снежного укрытия, можно сказать — временной могилы? Задним числом было ясно, что надо было привезти из штаба гвардии кого-нибудь из знаменитых хирургов; искусство радикальной ампутации было достижением, появившимся за полгода до того. Надо было развести костер, а не рыть эту яму. Лежать на промерзшей земле еще холоднее, чем в снегу, от нее был только вред. Генерал д'Утполь, бывший богом на коне, говорил позднее армейский хирург барон Ларрей, «мог бы быть спасен с вероятностью, граничащей с уверенностью, и многие годы мог бы оставаться командиром, который, устроенный на сиденье между двух лошадей, и без ноги смог бы возглавлять атаки».
Видите, Мюрат, сказал император около трех часов дня в разгар сражения, видите вон там колонны, выходящие правее церкви на возвышенность? Они намереваются сокрушить (écraser) нас. Неужели мы это допустим? В ответ порывистый Мюрат бросил всю кавалерию французской армии на это направление. Начавшаяся метель снова скрыла от глаз происходящее. Лишь какое-то мгновение император видел наступавшие основные силы русской армии. Речь могла идти — это ясно, если взглянуть на карту — только о расположенном на возвышенности кладбище Прейсиш-Эйлау. Удар русских был направлен в центр французских позиций.
15
Под Прейсиш-Эйлау солнце не больше чем на полчаса пробилось сквозь тучи, осветив сражение. Остальное время было занято: долгими утренними сумерками, ранними вечерними сумерками, метелью, плотной облачностью, которую солдаты приняли за сумерки.