Дела оставались в таком положении долгое время. Между тем сын графа де Фуа, Гастон, подрос и превратился в статного и весьма пригожего юношу. Его женили на юной дочери графа Арманьяка[1850], которая приходится сестрой нынешнему графу Арманьяку, а также сеньору Бернару д’Арманьяку. Благодаря этому брачному союзу, между домами Фуа и Арманьяков должен был установиться прочный мир.
Юноше тогда было около пятнадцати или шестнадцати лет. На редкость красивый молодец, он всеми чертами весьма походил на отца. И вот в недобрый час для себя и своей страны он сильно захотел и вознамерился съездить в Наваррское королевство, дабы повидать мать и дядю. По прибытии в Наварру ему оказали очень радушный прием. Однако, погостив некоторое время у своей матушки, он убедился, что никакие мольбы и доводы не заставят ее вернуться вместе с ним в Беарн. Когда мать спросила юношу, поручал ли отец звать ее домой, он честно ответил, что в пору его отъезда речи об этом даже не шло. Поэтому дама решила остеречься и осталась в Наварре.
Простившись с матерью, юноша направился в Памплону, дабы навестить своего дядю, Карла Наваррского. Король встретил племянника с редким радушием и продержал его в гостях более десяти дней, жалуя ему и его людям великолепные подарки. Однако вместе с последним даром король вручил юноше его смерть.
Когда Гастону пришло время уезжать, король отвел его в укромную часть своих покоев и дал ему очень красивый мешочек, наполненный каким-то порошком. Сей порошок был такого свойства, что случись кому-нибудь из живущих отведать или хотя бы понюхать его, как сразу же несчастного постигала неминучая смерть. «Гастон, — молвил король, — милый мой племянник! Сделайте то, что я вам скажу. Вы видите, что ваш отец, граф де Фуа, несправедливо испытывает лютую ненависть к вашей матушке, моей сестре. Это неимоверно меня печалит, и вас, я уверен, тоже. Однако, есть средство, чтобы помирить вашу матушку с вашим отцом и восстановить между ними надлежащие отношения. Когда представится случай, возьмите щепотку этого порошка и подсыпьте его в какое-нибудь кушанье вашему отцу, зорко следя при этом, чтоб за вами никто не наблюдал. Стоит вашему отцу отведать этот порошок — он сразу станет грезить лишь об одном: как бы вновь обрести подле себя свою супругу, вашу мать. И с этих самых пор они воспылают друг к другу такой совершенной любовью, что уже никогда не захотят разлучиться. Вы должны сильно желать, чтобы все это сбылось. Поэтому будьте крайне осторожны: не открывайте нашего замысла никому, кто мог бы донести о нем вашему отцу. А иначе все дело сорвется». Приняв за чистую правду все россказни наваррского короля, юноша молвил ему в ответ: «Я так и сделаю». После тайной беседы Гастон оставил своего дядю в Памплоне и вернулся в Ортез[1851].
Граф де Фуа, как и положено, радушно встретил своего сына и стал расспрашивать, что нового случилось в Наварре, и какие подарки и драгоценности ему там вручили. Юноша рассказал обо всём и показал все дары, не упомянув лишь о мешочке с порошком, который он сумел утаить.
В ту пору при дворе графа де Фуа было обычным делом, что Гастон и его незаконнорожденный брат Ивэйн[1852] весьма часто спали в одном покое. Молодые братья так любили друг друга, что даже куртки и рубашки у них были общими. Ведь они были почти одного возраста и одного роста. И вот случилось как-то раз, что, играя и резвясь в своих постелях, юноши стали перекидываться одеждой, и куртка Гастона, в которой находился мешочек с зельем, упала на ложе Ивэйна. Довольно въедливый малый, Ивэйн нащупал внутри мешочек и спросил брата: «Гастон, что это вы носите целыми днями у себя на груди?» Ничуть не обрадованный таким вопросом, Гастон отрезал: «Верните мне мою куртку, Ивэйн. Вам нечего там разглядывать». Когда Ивэйн бросил ему назад куртку, Гастон сразу ее надел, а потом весь день ходил мрачнее обычного.
Можно подумать, будто сам Господь пожелал спасти и уберечь графа де Фуа. Ибо спустя три дня случилось так, что Гастон повздорил с Ивэйном за игрой в мяч и влепил ему пощечину. Рассерженный юноша с плачем вбежал в графский покой и столкнулся с отцом, который направлялся слушать мессу. Увидев сына в слезах, граф спросил его: «Ивэйн, что не так?» — «Ей-богу, монсеньор, — ответствовал тот, — Гастон меня побил, но сам он заслуживает побоев ничуть не меньше моего, а то и больше». — «Почему?» — спросил граф, который был весьма проницателен и сразу заподозрил неладное. «Бог свидетель, монсеньор, с тех самых пор, как Гастон вернулся из Наварры, он носит на груди какой-то мешочек со странным порошком. Но для чего этот порошок предназначен, и что Гастон собирается с ним делать, я не знаю. Он лишь обмолвился мне один или два раза, что очень скоро госпожа его мать окажется у вас в милости, доселе неслыханной». — «Вот как?! — сказал граф. — Ты пока помалкивай и остерегайся проболтаться кому-нибудь на свете о том, что сейчас рассказал». — «Слушаюсь, монсеньор», — ответил юноша.
1850
Беатрисса д’Арманьяк была дочерью Жана II (ум. 1384), графа Арманьякского, и Жанны Перигорской. Ее братьями были Жан III д’Арманьяк, который наследовал отцу в 1384 г., и Бернар VII, который наследовал старшему брату в 1391 г. и был казнен бургиньонами в Париже в 1418 г.
1851
Юный Гастон гостил при дворе Карла Злого в 1375 и 1378 гг., они поддерживали между собою связь так же и в июне 1380 г., т. е. как раз тогда, когда был раскрыт заговор при дворе Гастона III Феба.
1852
Ивэйн де Фуа (ок. 1365–1393), внебрачный сын Гастона III Феба. После смерти отца в 1391 г. пытался стать правителем Фуа и Беарна, однако получил лишь относительно небольшую часть отцовской казны. В 1392 г. прибыл ко двору Карла VI, но вскоре сгорел заживо на так называемом «Огненном бале» в результате несчастного случая.