После этого граф погрузился в глубокие раздумья и избегал всякого общества до самого обеда. Затем, в урочный час, он омыл руки и уселся за стол в трапезной зале. Было заведено, что его сын Гастон собственноручно подавал ему все кушанья, предварительно пробуя их. И вот, когда Гастон поставил на стол первое блюдо и отведал его, граф, одолеваемый тревожными сомнениями, бросил на него взгляд и заметил шнурок от мешочка на его шее. Тут кровь ударила графу в голову, и сказал он: «Нагнись ко мне, Гастон. Я хочу кое-что сказать тебе на ухо». Когда юноша через стол нагнулся к отцу, тот распахнул на нем куртку, развязал завязки рубахи и, взяв нож, обрезал шнурок. Затем, сжимая в руке мешочек, он спросил: «Что находится внутри?» Застигнутый врасплох юноша не проронил ни звука, но весь побледнел от ужаса и растерянности. Его начала бить крупная дрожь, ибо он чувствовал себя провинившимся. Тогда граф раскрыл мешочек, взял оттуда щепотку порошка и посыпал им хлебную лепешку, служившую ему тарелкой. Потом он свистом подозвал лежавшую рядом борзую и стал скармливать ей лепешку. Едва собака проглотила первый кусок, как тут же завалилась лапами кверху и издохла. При виде этого граф пришел в неистовство, и было от чего! Вскочив из-за стола, он схватил нож и собрался метнуть его в сына. Тут бы и погиб юноша бесповоротно, если бы рыцари и оруженосцы не бросились заслонять его своими телами, взывая к графу: «Монсеньор, не спешите так, ради Бога! Разберитесь лучше в этом деле, прежде чем как-нибудь наказывать своего сына!»
И первые слова, которые граф тогда вымолвил, были на гасконском: «О Gaston, fals traditour![1853] Я всеми силами старался приумножить твое наследство и вел упорные войны с королями Франции, Англии, Испании, Наварры и Арагона, навлекая на себя их ненависть. Ради тебя одного я так стойко против них держался, отражая все их нападки! А теперь ты хочешь убить меня?! В тебе говорит злая [наваррская] порода! И знай, что за это ты умрешь!» С этими словами он перескочил через стол с ножом в руке, желая зарезать сына на месте. Однако рыцари и оруженосцы с плачем бросились перед ним на колени, заклиная: «О монсеньор! Смилуйтесь, ради Бога! Не убивайте Гастона! Ведь у вас нет других законных детей! Велите взять его под стражу и провести следствие! Быть может, он толком не знал, что носит с собой, и ни в чем не виноват!» — «Тогда живо посадите его в башню, — велел граф, — и пусть его строго стерегут, давая мне отчет».
Когда юношу отвели в ортезский донжон, то по приказу графа были схвачены многие его приближенные, но отнюдь не все, ибо многим из них удалось скрыться. Так, епископ города Лескара, что возле По, коего граф заподозрил в причастности к заговору, до сих пор находится вне страны. Тем не менее, граф велел умертвить ужасным образом до пятнадцати человек, оправдывая это тем, что они наверняка знали секреты сына, а потому должны были о них своевременно доложить и донести. Дескать: «Монсеньор, Гастон носит у себя на груди мешочек такого-то и такого-то вида». Не сделав этого, некоторые оруженосцы скончались под страшными пытками, что было весьма прискорбно, ибо во всей Гаскони больше не найти молодцев столь же веселых, красивых и статных. Ведь граф всегда подбирал себе на службу лучших из лучших.
Граф де Фуа был глубоко потрясен случившимся и ясно это показал своим поведением. Он велел, чтобы в Ортезе собралась вся знать, все прелаты, а также все именитые горожане Фуа и Беарна. Когда они прибыли, граф объявил причину собрания и поведал, что уличил сына в столь великом преступлении и коварстве, которые заслуживают лишь смерти, — и потому намерен он сына казнить. Однако весь народ единодушно ответил на эту речь: «Монсеньор, не извольте гневаться, но мы не желаем смерти Гастона! Ведь он ваш единственный наследник!»
Когда граф увидел, что народ столь настойчиво просит за Гастона, то слегка поостыл. Он решил наказать юношу долгим заключением, продержав его в темнице два или три месяца, а затем послать его с глаз долой в какое-нибудь дальнее путешествие на два или три года, дабы за этот срок его проступок успел забыться, а сам он, повзрослев и многое повидав, научился лучше понимать жизнь.