Следующим утром сир де Корасс стал подниматься с постели, но его жена была столь напугана, что даже сказалась больной, лишь бы совсем не вставать в тот день. Когда же рыцарь начал настаивать, чтобы дама все-таки поднялась, она ему возразила: «Но ведь тогда я увижу Ортона, а мне, с божьего дозволения, вовсе не хотелось бы видеть его и, тем более, до него дотрагиваться». — «Именно это я сейчас и сделаю», — ответил рыцарь. Тут он совершенно хладнокровно соскочил с ложа и, усевшись на его приступок, оглядел комнату. Разумеется, он надеялся сразу увидеть Ортона, но не заметил и намека на его присутствие. Тогда, подойдя к окну, рыцарь отворил ставни, дабы лучше осветить опочивальню, но так и не нашел ничего такого, про что он мог бы сказать: «Вот он — Ортон!»
День прошел, и ночь наступила. И вот, когда сир де Корасс уже улегся в постель, вновь прилетел Ортон и по своему обыкновению затеял разговор. «Иди, иди отсюда, пустомеля, — промолвил рыцарь, — минувшим днем ты должен был себя показать, но так и не появился». — «Разве? — сказал Ортон, — я сделал это!» — «Видит Бог, что нет, насколько я знаю». — «Разве не наблюдали вы, соскочив с постели, некоторой странности?» Тут сир де Корасс поразмыслил немного, а потом его осенило: «Точно, — сказал он, — сидя на приступке и думая о тебе, я вдруг увидел на полу две длинные соломинки, которые кувыркались и танцевали друг с другом». — «Ну да! — сказал Ортон. — Ведь это я и был! Просто я принял такую форму». — «Ей-богу, этого мало, — сказал сир де Корасс, — я прошу тебя принять другую форму — такую, в которой я смог бы тебя приметить и узнать». — «Вы добьетесь того, что мое терпение лопнет и вы меня потеряете, — ответил Ортон. — Вы требуете слишком многого». — «Что ты! — сказал рыцарь. — Я не стану тебя донимать! Не сердись! Вот если б только мне один-единственный раз взглянуть на тебя в твоем истинном обличии, то я бы уже никогда не заикался об этом». — «Ладно, — сказал Ортон, — завтра вы меня увидите. Но глядите в оба: первой вещью, на которую вы обратите внимание, выйдя из спальни, буду я, вне всяких сомнений». — «Договорились, — молвил сир де Корасс, — а теперь ступай. Я тебя отпускаю, ибо мне нужно поспать и отдохнуть». И Ортон улетел.
На следующий день, в третьем часу, сир де Корасс поднялся с ложа и подобающим образом оделся. Затем, покинув опочивальню, он вышел на открытую галерею, которая смотрела во внутренний двор замка. И первое, что он увидел, бросив свой взгляд во двор, была свинья невиданных доселе размеров. Однако она была такой худой, что, казалось, состояла лишь из костей да плешивой шкуры. Ее большие, длинные уши[1867] свисали вниз и были совсем изодраны, а морда с длинным, заострившимся рыльцем выглядела изнуренной от голода.
При виде этой свиньи сир де Корасс испытал великое удивление. Однако он смотрел на нее без всякого удовольствия, — такой она ему показалась уродливой и противной! Поэтому он приказал своим людям: «Эй, живо спустите собачью свору! Я хочу, чтоб эту свинью затравили и съели!» Слуги поспешили отворить псарню и спустили собак. Тут свинья издала истошный вопль и пристально посмотрела на сира де Корасса, который стоял перед своей спальней, облокотившись о перила галереи. С того момента свинью больше никто не видел, и никому не известно, что с нею сталось, ибо она растаяла в воздухе.