В отличие от онемевшего тела, голова работала адекватно, хоть и слегка замедленно. Последовательность действий отщёлкивалась скупыми командами. «Двигаться, двигаться, двигаться… теперь встаём… ещё раз…» На четвереньки Колька сумел подняться раза с четвёртого. Встать на ноги получилось с пятого или шестого. Негнущиеся пальцы не справлялись с застёгиванием кителя, и Моцарт оторвал пуговицы. Сухой бушлат надел прямо на голое тело, берцы натянул, не пытаясь завязать шнурки. Сначала просто переставлял бесчувственные ноги. В какой-то момент к согревающемуся в движении телу начала возвращаться чувствительность, и с ней пришла боль. Жгло каждую клетку, будто Кольку с головой окунули в кипяток. Как ни странно, боль вернула ясность мысли. Шипя сквозь стиснутые зубы, Моцарт огляделся по сторонам, пытаясь понять, где именно его вынесло на берег.
Унесло, как оказалось, до самой излучины. Если бы не отмель, глубоко врезавшаяся в русло, плыть бы Кольке безжизненным туловищем вниз по течению до сих пор. От пацанов, что остались на том берегу, его отнесло, получается, почти на полкилометра вниз, и это «не есть гут». Зато отсюда ближе до Раёвки: пройти берегом до посадки и подняться вверх, на холм. Плохо то, что в темноте не видны вешки, обозначающие проходы в минных полях. Выломанный сук вместо щупа – идея так себе, но других вариантов, собственно, и не было. Два-три тычка в землю перед собой – шаг, снова потыкать – шаг, потом ещё и ещё, в той же последовательности.
Импровизированный щуп втыкаться в мёрзлую землю отказывался напрочь, и Колька продолжал зондировать тропу не столько для пользы дела, сколько ради самоуспокоения. Первые деревья посадки появились перед глазами совершенно неожиданно. И в то же мгновение по глазам ударил слепящий луч фонаря, а по ушам стеганул резкий окрик:
– Стоять! Упал, рылом в землю воткнулся! Оружие в сторону откинул, живо! Дёрнешься – шмаляю!
Моцарт послушно обмяк, обвалившись на землю расслабленной мокрой тряпкой. Через секунды в спину между лопаток упёрся ствол калаша[30].
– Куда путь держим, хлопчик? – участливо поинтересовались сверху.
– На Р-раёв-вку, – буркнул Колька в мёрзлую траву.
– Ну, считай добрался. А сам-то чьих будешь?
– Д-двенадцатый. Парни, т-тащите к к-командиру. У меня б-бойцы на том берегу ждут.
– «Двенашка»? На хохляцком берегу? А ты не чешешь, хлопчик? А ну, повернулся на спину, портрет покажи.
Моцарт послушно перекатился на спину.
– Караван, иди глянь, знакомый портрет или брешет? – луч фонаря снова резанул по глазам.
– Моцарт? Колёк?! Парни, тормозите, реально наш. Взводник ЗАВ[31] из Двенадцатого. – Юрка-Караван, невысокий и шустрый, протянул руку, помогая подняться. – Рассказывай по дороге, братан. Слушай, уже с вашей банды живыми никого увидеть не ожидали!.. Сколько?.. Где?.. Как до речки добрались?.. А ты здесь как?.. Что, реально переплыл?! Блин, Колёк, ты наглухо отмороженный, я бы в такой холодрыге сразу ласты склеил!
Вопросы из Каравана били фонтаном, и Моцарт едва успевал на них отвечать.
– Лодку найдёте? Лучше – две или три, – уточнил Колька, когда Караван набирал воздуха перед следующей серией вопросов.
– Всё организуем, братан. Сивый, Кот! Берите уазик. Ща Моцарта в сухое переоденем, увезёте в «Двенашку». Потом на Глинку, там у местных лодку видел. И у парней из «Двенашки» спросите, может, тоже знают, где есть.
С сухими вещами возникли проблемы. Контингент на Раёвке, как назло, подобрался на удивление тощий и низкорослый.
– Б-блин. Да что ж вы уценённых од-дних понабрали? – стуча зубами, обиженно бубнил Моцарт, откидывая в сторону очередной сорок восьмой размер четвёртого роста, – нормальное что-нибудь есть, не из д-детского магазина?
Самым «нормальным» оказался неизвестно чей синий спортивный костюм, почти подошедший по росту, хотя всё равно был как минимум на размер-полтора меньше нужного. Растянув несчастную синтетику до испуганного треска по всем швам, Моцарт чудом втиснулся в протестующую одёжку, что навеяло ехидные мысли о слегка раздобревшем Супермене. В таком вот виде и привезли Кольку в Дом культуры посёлка Металлист, где в спортзале на матах, одеялах и просто в брошенных на пол спальниках отсыпалась потрёпанная во вчерашнем бою «Двенашка».