Солнышко смотрела на него и думала, что это одновременно приятно и неприятно. Приятно, что он о ней думал, но как можно было сомневаться? В конце концов, она же вроде знаменитость. Она сама себе улыбнулась. Знаменитость в розыске.
- А чем ты занимался? Откуда приехал?
- Я два года в Пальмире жил.
- Ничего себе! А как же, ну, – она запнулась, – люди в масках? Тебя не трогали?
Он погрустнел.
- Было тяжело. Я хотел уехать, но мама долго отказывалась. А недавно передумала. Вот мы и оказались здесь.
- Правда! Ты маму смог вывезти? – еще в школе Солнышко успела наслушаться историй о маме Макса. По его рассказам она казалась Солнышку очень интересной, немного самоуверенной, но хорошей. Ей всегда хотелось с ней познакомиться. Макс знал об этом, и, если разговор не клеился – что случалось почти всегда – смело начинал говорить о своей маме.
- А где вы живете? – спросила Солнышко.
- Недалеко, всего в одном квартале. Слушай, а давай зайдем к нам? Мама будет очень рада с тобой познакомиться… и я тоже, – конец фразы был типичным для Макса, который явно не знал, чего больше боится – промолчать, или сказать что-то приятное.
Солнышко колебалась. В обычной ситуации она бы не задумываясь сказала «нет». Она устала, была в грязной военной форме, попала под дождь. Нет, ходить в гости нужно не так. Тем более, она хотела произвести впечатление. Можно будет пойти и завтра. Но… война изменила ее характер. Солнышко подумала о том, что понятие «завтра» стало в ее жизни растяжимым, практически бесконечным. Собственно, сама жизнь превратилась в завтра. Каждое «сегодня» состояло из сплошных поездок по плохим дорогам в места, где было полно плохих людей. Даже поспать удавалось через раз. А сейчас у нее есть целый вечер. Максим выглядел так неуверенно, что в ней шевельнулось что-то материнское… нет, она больше не будет слишком заносчивой.
- С удовольствием! – сказала Солнышко, – идем!
Они пошли рядом. Максим молчал, и Солнышко решила, что, наверное, ее согласие его напугало. Она стала рассказывать о последней поездке, а ее спутник, волнуясь, отвечал невпопад. Они подошли к блочному девятиэтажному дому. Кажется, он неплохо устроился. Некоторые стекла были выбиты, но в других домах бывало и похуже. Разве что людей в этом районе почти не осталось.
- Вот мы и пришли, – неуверенно сказал Максим и открыл ей дверь в подъезд.
- Очень хорошо, – серьезно ответила Солнышко, входя. Естественно, света не было. «Мог бы и первым зайти, – подумала она, – интересно, где тут ступенька». Попробовала вглядеться и тут услышала шум за спиной. Не успев обернуться, она почувствовала сладковатый запах. Одновременно ее схватили за руки и толкнули в спину. Лицо погрузилось в мокрую тряпку, запах стал тяжелее. Она начала вырываться, но держали крепко. Мысли спутались и потяжелели, стали медленными. «Нужно… использовать… мою…» – ничего не происходило, ее по-прежнему крепко держали за руки и за голову. Еще через минуту Солнышко упала на пол.
- Добре, – сказал кто-то, – до машины ее и поихалы. Тело быстро вынесли из парадной. Подъехала машина. Открылась дверца.
- Та не в салон, дурнэ!
Наконец, втроем ее засунули в багажник, связали и обмотали лицо мокрой вонючей тряпкой. Машина тронулась. В ней сидели Максим и еще трое мужчин. Максим молчал, отвернувшись к окну.
- А пане в нас герой-любовник! С першой попытки привел, га? Чи вона сама до тебе прыбигла? Додому к тоби хотила!
Сидящий справа от Максима человек вдруг протянул руку и схватил за цепочку у него на шее. Максим отшатнулся и попытался закрыться.
- Что ты делаешь? – закричал он?
- Шо не бачиш? Вот шо я делаю!
Окраинец быстрым движением снял с Максима маленький, покрытый рунами диск на цепочке. Такие же цепочки были у всех в машине. Максим всхлипнул.
- Вы обещали! Обещали отдать, если я ее приведу! Оставь! Оставь!
- Обицялы? – смеялся окраинец, – Не помню такого. Хто обицял?
- Отдай! – Максим попробовал отобрать диск, начал толкаться и размахивать руками. Он кричал. Случайно он ударил водителя по уху. Тот дернулся, чуть не потеряв управление. Машина вильнула. Окраинец, который сидел с Максимом перестал смеяться.
- Мелкая ныкчемна крыса. Ручками хотив помахать? Мы тоби помашем.
Он пару раз врезал Максиму в челюсть, и тот затих. Через десять минут его лицо стало чуть-чуть темнее, а нос стал похож на черную сливу. А еще через несколько минут, проезжая какую-то деревню, машина чуть притормозила, и из нее на ходу выкинули тело. Максим перекатился несколько раз, потом вскочил и бросился бежать за машиной, но она уже была далеко. К нему подходили люди.
- Что случилось, парень? Ты в порядке?
Максим попробовал спрятать лицо руками.
XVIII
Плен
Солнышко была еще жива. Хотя по внешним признакам то, что отделяло ее от смерти, больше всего напоминало статистическую погрешность. Но она жила, и причиной этого – весьма невольной причиной – был сотник Панасюк.
По плану, который изложил Панасюку таинственный посетитель, прибывший накануне с эскортом, роль сотника сводилась практически к камео. Оперативное руководство принял один из приехавших – молодой самоуверенный офицер из батальона «Машингевер», который до этого только поддерживал порядок в столице. Максима Осередько гости также привезли с собой. Собственно, участие Панасюка как бы и не требовалось. Но он считал иначе.
Это было личное. Сотник чувствовал, что убить Солнышко должен именно он. Он хотел участвовать в операции. Ничего не вышло: ни один покрытый рунами диск не мог вернуть ему человеческий облик. Даже три диска, которые сотник, рыча и морщась, надевал друг на друга, оказались бессильны против козлиных мохнатых ног и хвоста. Это означало, что похищение пройдет без него. По плану Солнышко было приказано ликвидировать сразу после похищения[9], но уж этого Панасюк решил не допустить. Выбрав двух спутников для Максима и офицера, он отвел их в сторонку и что-то долго объяснял. Поэтому, когда молодой самоуверенный офицер на пустынной дороге остановил машину, чтобы быстро закончить дело, тот окраинец, что сидел позади, ударил его ножом в шею, а тот, который расположился рядом, выстрелил ему в лицо. Затем они выбросили из машины труп, как получасом раньше выбросили еще живого Максима, и повезли свою добычу в лагерь. Там ее должен был ждать Панасюк.
Но его в лагере не оказалось. В этот вечер он, вероятно, переживая из-за своего неучастия в деле, пребывал в особенно плохом настроении: ударил кнутом дежурного, за то, что тот чесался ногой, а когда дежурный на него рыкнул, выстрелил ему под ноги. После этого сотник отправился на охоту. Уже довольно давно Панасюк натаскивал сержанта на кроликов, и в последнее время сержант начал делать успехи. Бегал он, правда, плохо, зато, когда требовалось разрыть кроличью нору, ему не было равных.
Когда машина с пленницей въехала в лагерь, ее обступила толпа. Окраинцы рвались к багажнику, отталкивая друг друга, а открыв его, завыли от восторга. Солнышко была связана по рукам и ногам, а рот ее закрывала еще чуть влажная повязка. Лицо приобрело синий оттенок, а тело было ледяным и твердым, практически окоченевшим. Могло показаться, что она уже умерла. От мгновенного растерзания Солнышко спасал страх окраинцев перед сотником. Ее хотели убить все, но все знали, что убьет он. Поэтому ее вытащили из багажника и отнесли в старый деревенский дом, служивший батальону гауптвахтой. Небольшие оконца были забраны решетками, толстые стены практически не пропускали звуков. Внутри стояла скамейка, на нее бросили Солнышко.
Но даже заперев ее, окраинцы оказались не в силах уйти далеко. Они расселись перед домом и стали ждать возвращения охотников. Те, кто ее привез, уже лишившись дисков (их пришлось отбирать силой), в третий и четвертый раз подробно рассказывали о том, как происходило похищение. Их то и дело прерывали веселыми замечаниями.
9.
Проще было бы сделать это на месте, но никто точно не знал ее возможностей. А это означало, что никто не был готов рискнуть, пока она не будет в бессознательном состоянии.