Как-никак я еще не остыл от погони, и неизвестность пугала меня.
И вновь она не произнесла ни слова, а лишь чуть ощутимым движением покачала головой.
— Лерчик, — шепнул я. — Что происходит?
И опять она промолчала, ее пальчики шевельнулись у меня на груди, она погладила меня, успокаивая. Всем своим видом, своими безмолвными жестами она как бы просила отложить расспросы на потом и поверить, что все невзгоды остались позади.
Новая догадка промелькнула у меня в голове. Выходило так, что и меня, и Валери ловко использовали в хитроумной политической интриге. При жизни императрицы князя Дурова сделали своеобразным гарантом исполнения последней воли государыни. А когда она умерла, выяснилось, что августейший внучок ее вперед батьки в пекло спешить не изволят. И все бы ничего, да, видимо, первая скрипка, как назвал князя Дурова Половецкий, вознамерилась играть и тянуть за собой весь оркестр, несмотря на то, что дирижер сломал о колено палочку и бежал со сцены. Понадобилось Афанасия Федоровича убрать, да так, чтобы подозрения не пали на сильных мира сего. И вариант покушения на жизнь князя со стороны ревнивца, обезумевшего от страсти к женщине, подходил как нельзя лучше. Вот тут-то я и подвернулся. Осталось дело за малым: убедить меня в том, что объект моей страсти — это Аннет де Шоней. А Валери на все время интриги содержали где-то в качестве заложницы, а теперь отпустили, позволив меня подобрать, да и убраться подобру-поздорову.
Последняя мысль показалась мне наиболее своевременной. Что толку размышлять о том, кто, как и зачем меня использовал? Хрен с ними со всеми! Думать нужно было об одном: как сбежать из этого города поскорее? К тому же за последние дни я успел перебрать такое количество версий происходящего, что сбился со счета. И меня уже не волновало, какая из них верная, главное, чтобы она предполагала мою жизнь, и желательно на свободе. Но вот в этом-то я сомневался. Валери сидела, прижавшись ко мне, уверенная в том, что все неприятности позади. Но что, если она не знает о происшествии в Шлосс-Адлере?! Что, если она, как и я, пребывает в неведении относительно происходящего?! Наш экипаж приближался к единственному выезду из города, где меня мог поджидать патруль дэвов или гусар. И моя возлюбленная, возможно, не подозревает об этом. Я решил предупредить ее.
— Валерии… только что я убил князя Дурова. Я зарезал его.
Мои слова не произвели на нее никакого впечатления. Она отмахнулась и слабым голосом вымолвила:
— Черт с ним… Не переживай…
Не могу сказать, что удивился. Успел смириться с тем, что «де Шоней» — это не фамилия, это диагноз.
Я откинул голову и прикрыл глаза. Оставалось надеяться, что я нужен Валери не в качестве пошлины за проезд.
Скрип колес, стук копыт по булыжной мостовой и беззаботные голоса доносились снаружи. То ли весть о смерти князя Дурова еще не облетела город, то ли горожане не забивали себе голову тем, кто сидит в Шлосс-Адлере. Мы попали в затор в узеньком проезде. Голоса и смех прохожих, протискивавшихся между экипажем и стенами домов, раздавались совсем близко, и хотелось думать, что не было никакого князя Дурова и никого я не убивал, и могу выйти из кареты и пойти вперед под руку со своей возлюбленной, смешаться с толпой, взять кулек с пончиками у толстого пекаря, дойти до пристани и бросать гальку в ночные воды. Только вот Валери была столь слаба, что, пожалуй, и десяти шагов не сделала бы без моей помощи. И стражи на выезде из города, без сомнения, имеют приказ задерживать всякого, кто хоть чуточку похож на маркиза де Ментье. Время, казалось, остановилось. Я и ждал с нетерпением, и страшился того момента, как подъедем мы к городским воротам.
Мы выбрались из затора и через пять минут оказались у выезда. Я понял это, потому что услышал окрик:
— Стой! Кто такие?!
Я замер, ожидая худшего. Валери погладила меня по руке, убеждая этим жестом, что все будет хорошо.
— Ослеп, что ли?! — раздался возглас возницы. — Это экипаж майестры[73] Залины!
Очевидно, охрана немедленно расступилась, оставив путь открытым, потому что наша карета лишь чуть-чуть замедлила ход. Через мгновение мы выехали за ворота Траумштадта и помчались прочь от этого города. Шестнадцать копыт стучали столь бойко, словно кони вознамерились нестись без остановок до самого Меербурга.
— Кто такая майестра Залина? — спросил я.
Валери погладила меня по груди и ничего не ответила.
Глава 38
Траумштадт остался позади. Четверка коней мчала во весь опор — и это несмотря на кромешную тьму. Мы рисковали в любой момент перевернуться и покалечиться. Но ни возница, ни Валери ничуть об этом не беспокоились. Они пребывали в уверенности, что перед экипажем майестры Залины непременно расступятся не только наделенные мало-мальским умом стражники, но и любые иные твари, да и вообще любые неприятности отступят.
— Эй, дружище, нельзя ли помедленнее! — крикнул я вознице.
Он не отреагировал, а Валери погладила меня по руке. После того как мы беспрепятственно проехали через ворота Шлосс-Адлера, у меня не осталось причин не доверять ей. Я расслабился и откинулся на кожаное сиденье.
Моя левая рука, которой я обнимал Валери, онемела, мне хотелось сменить позу. Но в том, как девушка прижималась ко мне, было что-то такое, отчего я боялся неловким движением потревожить ее. И я остался сидеть с затекшей рукой, надеясь, что вскорости мы куда-нибудь да доедем.
Мысли мои вернулись к Валери и сделались невеселыми. Я сжимал ее изможденное тело, вдыхал запах ее волос — и это было амбре, которое не возьмусь описать, но замечу, что оно не поднимало настроения и любовный пыл никак не пробуждало. Я не мог удержаться от гримасы отвращения и сидел, сморщившись, пользуясь тем, что Валери не видит моего лица. Наверно, мне нужно было что-то сказать ей. Что-то, что говорят в таких случаях, но я не мог заставить себя вымолвить ни слова.
Конечно, можно обвинить меня в низменных чувствах. Да я и сам винил себя в малодушии, и стыдился этого, но хоть убей, а казалось мне, что не может в этом изможденном теле жить душа той женщины, которая единственным взглядом свела меня с ума. Женщина, прижимавшаяся ко мне, пока безумный кучер погонял лошадей, была жалкой. И выглядела так, будто сама признавала свою жалкость, и этим вызывала еще большую неприязнь.
Больше всего мне хотелось отстраниться от нее, крикнуть кучеру, чтоб остановился, и, извинившись, навсегда покинуть экипаж. Но конечно же я не поддался этому порыву. Я обнимал Валери и убеждал себя в том, что она поправится, вновь превратится в прекрасную проказницу, которая сведет меня с ума, и мне придется со стыдом вспоминать эти минуты.
Я закрыл глаза, стараясь вздремнуть или хотя бы ни о чем не думать.
Кони мчали без устали. Иногда слух улавливал еще чей-то топот, доносившийся сзади. Хотелось выглянуть, чтобы посмотреть, кто там сопровождает нас, но я не мог этого сделать, не потревожив девушку. Прошло, наверное, несколько часов, прежде чем возница заставил лошадей перейти на шаг. Я было обрадовался, решив, что путешествие подходит к концу, но ошибся. Мы свернули с тракта. И едва поворот остался позади, как кони опять поскакали галопом. Дорога забирала вверх, из-за чего карета накренилась и Валери навалилась на меня, чем доставила мне новые неудобства, причем не столько тяжестью, сколько своей костлявостью. Поневоле отвратительные мысли вернулись ко мне. Я проклинал всех тех, кто втянул нас в эту историю. Я ненавидел их за то, что они словно опустошили мою душу, не оставив мне сил простить возлюбленной ее жалкий вид. Я чувствовал себя ребенком, который за угощение проделал сложное физическое упражнение, получил в награду конфекту, а под праздничной обверткой вместо шиколата обнаружил собачью какашку.
Я вновь закрыл глаза и призвал на помощь Морфея. Мне удалось на короткое время забыться.
Когда же я очнулся, уже светало, и я мог разглядеть пейзаж за окном. Выглядел он удручающе. Мы ехали через безжизненный лес. Я не слышал ни пения птиц, ни стрекота насекомых. Не было подлеска, а земля была такой черной, что и представить невозможно было какой-либо жизни на такой земле. Даже громадные, мрачные дерева казались декорациями, поставленными для устрашения. Недобрые подозрения пришли мне на ум.