Благодаря новой технологии работали они теперь гораздо меньше, а если уж быть совсем откровенным, просто били баклуши во всю мочь. Поэтому до конца дня совершенно не устали.
Вечером, как и прочие заключенные, вернулись в собор. Опять уголовники разнесли еду, или, как здесь говорили, шамóвку. Пошамав, старый фармазон завел разговор с Яшкой-Цыганом: он хотел уяснить внутреннее устройство лагеря.
– Да какое там устройство, одна мура, – мрачно отвечал Цыган. – За что боролись? За уничтожение эксплуататорского класса. Что имеем? Тот же самый класс, только вид сбоку. Раньше нас буржуи с дворянами по камере гоняли, теперь – ГПУ. У нас тут такие классы – царизму не снилось. Во-первых, администрация…
Он стал загибать пальцы, словно боялся, что кого-то забудет. Начальника лагеря Ногтева Громов уже видел. Этот просто псих, у него семь пятниц на неделе – то застрелит кого мимоходом, то всех от работ освободит. Пропойца, но в гневе страшен. Как напьется, непременно начинает палить по заключенным. Стреляет метко, даже когда выпивши. Так что увидишь, Гром, пьяного Ногтева – беги куда глаза глядят.
Есть еще его заместитель Э́йхманс, тот из чухны. Хлебом не корми – только дай, чтоб перед ним строем прошлись, да еще и печатая шаг. Человек не то, чтобы сильно злой, но какой-то деревянный и вовсе бесчувственный. Все у него должно быть по правилам, по уставу. А не будет по уставу – волком взвоешь.
– Все, в общем, крокодилы, – откровенничал Цыган. – Но из верхних самый злой – начальник административной части Васько́в. Он вам по прибытии перекличку устраивал, помнишь такого?
Фармазон вспомнил плотно сбитого человека без лба и шеи, с тяжелой небритой нижней челюстью и отвисшей губой. В лоснящихся щеках его прятались маленькие подслеповатые глазки, пронзительно глядевшие на новых осужденных. От взгляда этого стыла кровь даже в воровских жилах.
– Есть еще начальник Первого отдела Баринов… – продолжал Яшка, но тут его прервал староста.
– Глохни, Цыган, всю плешь проел своим звоном!
Сказано было нехорошо, со злостью. и Яшка умолк, покосился на старосту, который лежал через нары, скорчившись в три погибели. Осторожно подошел, склонился на старостой, обменялся парой слов, отошел обратно. Сокрушенно покачал головой.
– Плохо дело, – сказал, – крючит Бобра. Пузо ноет – сил нет.
– Может, на дальняк ему? – предложил Камыш.
– Да вроде похéзал[16], а все равно болит, пес, – отвечал Цыган. – К Машке Николаевне, может, попробовать?
– Что за Машка Николаевна? – заинтересовался Громов.
Тут Яшка оживился, заговорил, поблескивая глазами:
– Начальница санчасти это. Такая, я тебе скажу, шикарная шмара, умереть – не встать. Но при этом и человек не поганый, помогает, чем может. Одна у нас беда: пилюлек с материка не завозят, лечить нечем.
– Чем же она ему поможет – без пилюлек? – скептически поинтересовался Громов.
Цыган на это только плечами пожал – а пес ее знает. Врач все-таки, должна помочь.
Староста снова застонал на своих нарах, держась за живот. Вокруг уже столпились сявки[17], угодливо советуя самые разные методы избавления от боли: выпить горячего чифирю или, напротив, приложить к животу холодненькое. Громов решительно поднялся и двинул к больному, растолкав доброхотов.
– Ну-ка, покажи язык, – потребовал фармазон.
Староста поглядел на него с подозрением: зачем тебе мой язык, ты что, фельдшер? Но Громов был не настроен дискутировать. Осмотрев язык и глаза больного, он отрядил шныря[18] на хоздвор – за углем.
– Уголь, – объяснил он заинтригованной общественности, – является отличным сорбентом. Прекрасно фильтрует яды, очищает печень, успокаивает селезенку.
– Брешешь, – не поверил какой-то шкет, – простой уголек?!
Камыш дал ему леща и объяснил, что так разговаривать не след. Если сказал ученый человек, что помогает, значит, помогает. Пока бегали за углем, старый фармазон понажимал Бобру какие-то точки на теле, потом переплел ему сложным образом пальцы на руках и велел так держать, дыша животом.
Когда вернулся шнырь с углем, староста чувствовал себя уже значительно легче. Забросив в рот кусочек угля и запив его водой, он улегся на свою шконку и блаженно проговорил, глядя на неожиданного спасителя:
– От души, фармазон… Одолжайся, кури!
И протянул ему пачку папирос «Ира». Громов вежливо вытянул две штуки, спрятал в картуз, кивнул в знак благодарности и вернулся к приятелям.
18
Шнырь