— Вы же знаете выражение «Все сильны задним умом»?
— Знаю.
— Вы давно даете показания в качестве приглашенного эксперта?
— Уже десять лет.
— И я так понимаю, не бесплатно?
— Мне, как и всем другим приглашенным экспертам, платят, — согласился Турбер.
Букер поглядел на присяжных.
— Ясно. Что-то тут только и разговоров, что о деньгах, не правда ли?
— Протестую! — возмутилась Марин. — Неужели он думает, что эксперт станет отвечать на его риторические вопросы?
— Вопрос снят. Доктор, это правда, что остеопсатироз — заболевание крайне редкое?
— Да.
— И акушер-гинеколог из маленького городка может за всю жизнь ни разу с ним не столкнуться?
— Вполне вероятно, — кивнул Турбер.
— Справедливым ли будет утверждение, что на ультразвуковом обследовании ОП стал бы искать лишь специалист в этом вопросе?
— Да, среди врачей действительно бытует пословица «Слышишь топот — значит, лошадь». Но любой опытный акушер должен заметить тревожные сигналы на УЗИ. Возможно, она не поняла бы, какую именно угрозу они представляют, но заподозрила бы некую патологию и помогла пациентке обследоваться на более высоком уровне.
— Существуют ли другие заболевания, кроме ОП, из-за которых изображение ближних зон мозга могло отобразиться с повышенной четкостью?
— Летальная форма гипофосфатазии, но это очень редкое заболевание, которое, кстати, тоже требовало бы перевода пациентки к компетентным специалистам.
— Доктор Турбер, — решил уточнить Букер, — можно ли получить необычайно четкий внутричерепной снимок, если… ребенок здоров?
— Не исключено. Если проекция случайно пройдет через нормальный шов черепа, а не через кость, мозг появится на мониторе очень четко. Но мы обычно делаем несколько снимков мозга под разными углами, а швы очень тонкие. Так что вариант, когда передатчик все время будет попадать на швы, фактически невозможен. Если бы я увидел одну подозрительно ясную картинку, я бы подумал, что луч угодил на шов. Но в этом случае всеснимки мозга были подозрительно ясными.
— А что насчет длины бедра? Случалось ли, чтобы вы измеряли бедро на восемнадцатой неделе и оно оказывалось слишком коротким, а ребенок рождался без патологий?
— Да. Иногда показания чуть сбиваются, оттого что плод много движется или находится в нетипичной позе. Мерку снимают дважды или трижды и берут самую долгую ось, но даже миллиметровая погрешность — хоть на волосок — существенно снижает процентиль. Зачастую ненормальная длина бедренной кости является лишь следствием недостаточно тщательного измерения.
Букер подошел к нему вплотную.
— УЗИ, безусловно, полезная вещь, но его ведь нельзя причислить к точным наукам, я прав? Не все картинки получаются одинаково четкими?
— Да, четкость на снимках различных структур варьируется. Тут вступают в действие различные факторы: габариты матери, положение эмбриона в утробе и прочее. Надо принимать во внимание множество обстоятельств. Сегодня мы сможем всё рассмотреть подробно, а завтра повсюду будут пятна и затемнения.
— Доктор, а можно при помощи УЗИ на восемнадцатой неделе определить, болен ли ребенок ОП третьего типа?
— Можно определить нарушения скелетообразования. Можно увидеть первые симптомы — как в случае Шарлотты О’Киф. На более позднем сроке, если появятся первые переломы, можно уже догадаться, что это ОП третьего типа.
— Доктор, если бы Шарлотта О’Киф была вашей пациенткой и вы получили бы результаты ее УЗИ без видимых переломов, вы бы направили ее на дальнейшее обследование?
— При том, что бедро укорочено, а череп деминерализирован? Безусловно.
— А заметив переломы на следующем УЗИ, вы бы поступили так же, как Пайпер Рис? То есть немедленно отправили бы миссис О’Киф в больницу матери и ребенка?
— Да.
— Но могли ли бы вы уверенно диагностировать ОП ребенку миссис О’Киф ужена восемнадцатой неделе, исходя лишь из первого УЗИ?
Турбер ответил не сразу.
— Ну… — замялся он. — Нет.
Амелия
Иногда я задумываюсь, что же можно причислить к «экстренным случаям». То есть как, ведь каждый учитель в моей школе знал, что мои родители не только судятся с кем-то, но и друг против друга. Благодаря газетам и телевидению об этом знал весь штат, если не вся страна. И даже если они считали мою маму сумасшедшей или алчной тварью, у них должна была остаться хоть капля сострадания ко мне, угодившей между двух огней. И тем не менее на меня все равно наорала учительница математики за то, что я «отвлекаюсь». Завтра у меня должна была быть сложная контрольная по английскому. Мне надо было выучить девяносто слов, которых я, скорее всего, никогда в жизни не произнесу.
Чтобы подготовиться как следует, я сделала карточки. «Гиперчувствительность, — написала я. — Очень, очень, очень сильная чувствительность». Но в этом же и смысл, разве нет? Если ты чувствительный человек, то, понятное дело, принимаешь всё близко к сердцу.
«Смятение — тревога». Используйте слово в предложении «Я тревожусь из-за этой дебильной контрольной».
— Амелия!
Я услышала, что ты меня зовешь, но знала, что отвечать не обязательно. В конце концов, мама — а может, Марин — платила этой пропахшей нафталином медсестре, чтобы та за тобой присматривала. Она приходила к нам уже второй раз, и меня, если честно, не впечатлял ее профессионализм: вместо того чтобы играть с тобой, она смотрела сериал по телеку.
— Амелия! — закричала ты еще громче.
Я неохотно вылезла из кресла и спустилась вниз.
— Ну чего тебе? Я вообще-то уроки делаю.
И тут я всё увидела: мисс Гнусен [17]заблевала весь пол.
Она стояла, прижавшись к стене, и лицо у нее было как силиконовое.
— Мне, наверное, лучше пойти домой… — просипела она.
Да уж наверное. Мне не хотелось заразиться от нее бубонной чумой.
— Сможешь приглядеть за Уиллоу до маминого возвращения? — спросила она.
Я этим вообще-то всю жизнь занималась.
— Конечно. Но вы перед уходом уберете, правильно?
— Амелия! — зашипела на меня Уиллоу. — Она же заболела!
— Ну, я убирать точно не буду, — прошептала я, но сиделка уже двинулась в кухню за шваброй.
— Мне все равно надо делать уроки, — сказала я, когда мы остались вдвоем. — Давай я схожу наверх за тетрадкой и карточками.
— Нет, лучше я поднимусь с тобой, — ответила ты. — Мне хочется прилечь.
И я отнесла тебя наверх (да, до того ты была легкой) и усадила на кровать, поставив костыли рядом. Ты взяла книжку и принялась читать.
«Скрупулезный — очень внимательный».
«Конституция — телосложение».
Я поглядела на тебя через плечо. Тебе было шесть с половиной, а выглядела ты года на три. Интересно, ты вообще вырастешь? Есть же такие золотые рыбки, которые становятся больше, если посадить их в большой бассейн. Может, и тебе бы помогло что-нибудь такое? Может, чем сидеть на кровати в этом идиотском доме, тебе лучше бы увидеть весь наш огромный мир?
— Я могу позадавать тебе вопросы, — предложила ты.
— Спасибо, но я еще не готова. Давай потом.
— А ты знала, что Лягушонок Кермит — левша?
— Нет.
«Расточать — тратить».
«Уклоняться — избегать». Вот бы и мне так.
— А ты знаешь, какого размера роют могилы?
— Уиллоу, я пытаюсь хоть что-то выучить. Ты не могла бы помолчать?
— Семь футов, восемь дюймов на три фута, два дюйма на шесть футов, — прошептала ты.
— Уиллоу!
Ты села на кровати.
— Я в туалет.
— Отлично. Смотри не заблудись! — рявкнула я.
Ты осторожно приподнялась, используя костыли в качестве рычагов. Обычно в туалет тебя водила — нет, «препровождала» — мама, а потом тебе становилось неудобно перед ней и ты закрывалась внутри.
— Помочь? — спросила я.
— Ага. Коллагену дай немножко, — ответила ты, и я почти что улыбнулась.
Через минуту щелкнула задвижка. «Щепетильный, богобоязненный, аннигилировать. Летаргия, летальный, идти на убыль». В мире было бы куда проще жить, если бы, вместо того чтобы обмениваться этими дурацкими нагромождениями слогов, мы просто не врали друг другу. Слова нам мешали. Самые яркие ощущения — к примеру, когда мальчик до тебя дотрагивается и ты становишься словно сделанной из солнечного света или когда тебя одну не замечают, — не передашь обычными фразами. Это скорее твердые узлы в нашем теле, точки, где кровь начинает течь вспять. Если бы кто-то поинтересовался моим мнением (что, конечно, маловероятно), я бы сказала, что из всех слов можно оставить только одно: «Прости».