Напитали
Фостер сопровождал паланкин до берега Ганги, где его ждала большая лодка, в которую и опустили паланкин. В лодке уже находились слуги-индусы и стражники, правда, в последних вряд ли была нужда.
Сам Фостер отправился в Калькутту другим путем, рассчитав, что, плывя против ветра, лодка будет там только через неделю. Поэтому, позаботившись о том, чтобы Шойболини не испытывала неудобств, он покинул ее. Фостеру нечего было опасаться, что в его отсутствие кто-нибудь захватит лодку и освободит Шойболини, Он знал: никто не посмеет и близко подойти, услышав, что лодка принадлежит англичанину. Итак, отдав приказания, Фостер уехал.
Просторная лодка Шойболини, легко покачиваясь на волнах, нагоняемых утренним ветром, плыла на север. Что-то тихонько шепча, волны ударялись о борта. Но не верьте утреннему ветру! Можно поверить плуту, обманщику, мошеннику, только не ветру! О, этот чудесный утренний ветерок! Подкрадываясь незаметно, словно воришка, он тихо играет то с лотосом, то с жасмином, то с веткой ароматного цветка бакуль. Одному человеку он приносит аромат цветов, у другого прогоняет ночную усталость, третьему охладит разгоряченную голову; а увидит локоны девушки — поиграет ими и улетит прочь. Этот игривый утренний ветерок украшает реку мелкими белыми гребешками, разогнав мимолетные облачка, очищает небо; он заставляет тихонько покачиваться ветви деревьев на берегу реки; весело играет с купающимися женщинами, и, ударяясь о борт лодки, поет нежную песню. Можно подумать: «Какой спокойный и веселый характер у этого ветра. Если бы все в мире было таким! Пусть же плывет лодка!»
Вот поднялось солнце, и на воде заблестели его лучи. Лебеди покачиваются на волнах, словно танцуют; глиняные кувшины красавиц, резвящихся в воде, тоже колышатся, они тоже танцуют; иногда волны осмеливаются подняться на плечи красавиц; они разбиваются в брызги у ног той, что стоит на берегу, и, может быть, восклицают: «Приюти нас у ног твоих!» А потом, смыв немного красной краски с ее ноги, сами становятся розовыми. Только тогда начинаешь замечать, что ветер понемногу усиливается, он уже не похож на мелодичные строки Джаядевы[78] или на нежные звуки вины. Шум его все растет и крепнет. Вот он превращается в мощный рев, волны круто вздымаются вверх, гребни их пенятся; становится совсем темно. Ветер начинает швырять лодку из стороны в сторону, но вдруг повернет ее вспять, и ты, уже поняв, что все это значит, совершаешь пронам[79] богу ветра и причаливаешь к берегу.
Так случилось и с лодкой Шойболини. Едва они отплыли, как ветер усилился. Судно бросало из стороны в сторону, и стражники причалили к берегу.
К лодке сразу же подошла женщина в сари, украшенном красной каймой[80]. Это была напитани[81], она держала корзинку с алта[82]. Увидев чернобородых мужчин, она закрыла лицо краем сари. Обладатели бород с удивлением посмотрели на нее.
Недалеко от лодки на песчаной отмели готовили еду для Шойболини. Даже сейчас соблюдался обычай индуизма: готовил пищу брахман. За один день нельзя, конечно, привыкнуть к новой жизни. Но Фостер был уверен, что если Шойболини не убежит или не покончит с собой, то когда-нибудь она обязательно сядет с ним за один стол и станет есть еду, приготовленную не индусом. Однако к чему спешить? Нетерпение может все погубить. Поэтому Фостер по совету слуг отправил с Шойболини брахмана. Брахман готовил еду, рядом находилась служанка, которая ему помогала.
Напитани подошла к ней.
— Издалека ли плывете?
Служанка рассердилась. Еще бы, ведь она получала жалованье от англичанина!
— Из Дели мы плывем или из Мекки, тебе-то какое дело?
Напитани смутилась:
— Да нет, я не к тому. Ведь мы из касты парикмахеров, вот я и хочу узнать, не нужны ли кому-нибудь в вашей лодке мои услуги?
Служанка немного смягчилась.
— Ладно, пойду спрошу.
Она направилась к Шойболини узнать, не нужна ли ей напитани, чтобы покрасить подошвы ног. Шойболини была рада возможности отвлечься от своих печальных мыслей и охотно согласилась:
— Хорошо, покрашу.
Тогда служанка, получив разрешение стражников, провела напитани в лодку, а сама опять принялась помогать брахману.
Увидев Шойболини, напитани еще ниже опустила покрывало на лицо. Потом начала красить ее ноги.
Шойболини некоторое время внимательно смотрела на женщину, а затем спросила:
— Напитани, где ты живешь?
81