— Ах ты ничтожество, — прогудел самым низким своим голосом Бронек, складывая губы так, точно он с трудом удерживался от смеха. — Никакой ты, оказывается, не коммерсант и не охотник…
— Охотник — это я, — вставил Алек.
— Ну, спортсмен…
— Хорошенький спортсмен, даже плавать не умею! — заметил Губерт.
— … а всего лишь поэт. А я и не знал даже, что ты способен рассуждать вот так…
Губерт тоже лег навзничь, глядя в небо.
— Какая короткая ночь, — серьезно заметил Алек. — На востоке уже светлеет.
— Надо бы согреться, а то холодно становится, — воскликнул Губерт.
И быстро, не успели друзья опомниться, сбросил с себя свой «шикарный» костюм и выбрался из белья. Бронек смотрел на него с удивлением. Тело Губерта, крепкое и ядреное, созревшее не по летам, напоминало грецкий орех без скорлупы. Губерт отступил немного, разбежался и бросился в воду.
— Бог ты мой! — сообразил вдруг Бронек. — Он же не умеет плавать.
— Не умеет плавать? — спокойно произнес Алек. — Да это лучший пловец из всех, кого я знаю. Он же тебя разыграл.
Снизу, из холодной воды доносилось фырканье. Светлая полоска пены двигалась в затоне между баржами-дебаркадерами.
— И верно, уже светает, — сказал Бронек. — Пора спать. Представляю, что там моя мама теперь думает.
— А я уж сегодня ложиться не буду, — заявил Алек. — С утра мне надо встретиться в банке с Шушкевичем, а потом похороны этого идиота.
— Не понимаю, как можно решиться на самоубийство — на убийство жизни! — горячо, с убеждением произнес Бронек, все еще лежа навзничь и глядя на звезды.
IV
Как-то само собой на Брацкой утвердился обычай собираться к первому завтраку в «малой столовой», расположенной не на втором этаже, а внизу, рядом с холлом. Комната эта была сумрачная, окна ее выходили в угол двора, и поэтому Марыся Билинская обставила ее в стиле rustique {79}. Стол был накрыт скатертью из баскского полотна в красно-синюю клетку, а вся мебель была светлого дерева. Но это не очень-то помогло, и теперь эта столовая, прежняя буфетная, напоминала комнатку в каком-нибудь флигеле. Текла только плечами пожимала.
— И для лакеев-то неудобно было, а уж для господ и подавно…
И все же она вынуждена была уступить настоянию Билинской.
— Нас теперь так мало, — говорила Марыся. — Для троих эта огромная столовая c'est tellement morne {80}.
Действительно, постоянно в доме находились только сама Билинская, Алек и Текла.
В этот день, около половины десятого, в малой столовой встретились мадам Шушкевич и Текла. Билинская еще не спустилась, Алек же отправился с Шушкевичем в банк.
Дамы, пившие кофе за столом, накрытым скатертью в красно-синюю клетку, не очень-то жаловали друг друга. Отношения испортились еще больше, когда мадемуазель Потелиос в столь зрелых летах рассталась с девическим званием. Текла всегда фыркала по этому поводу:
— Старая кляча, амуров ей захотелось…
Но ныне за одним столом свела их общая забота, а также свойственная пожилым женщинам — а может, и вообще людям? — радость от того, что жизнь не всегда течет томительно-скучным, заведенным чередом, а все-таки «что-то в ней происходит». Словно именно самоубийство молодого человека и потеря большей части наследства княгини Анны были необходимы только для того, чтобы «что-то происходило». Так что на сей раз Текла и пани Шушкевич обменивались шепотом информацией с явным доброжелательством и взаимным расположением.
— Мой муж, — пани Шушкевич всегда подчеркивала эти слова при панне Текле, да, пожалуй, и при ком бы то ни было, — мой муж уже давно предчувствовал это несчастье. Адам просто не хотел с ним разговаривать.
— А коли предчувствовал, так должен был предупредить княгиню.
— Это что же, бросать подозрение на собственного племянника? Адам для моего мужа был все равно что родной сын.
— Вы думаете, в сейфах так ничего и не осталось?
Пани Шушкевич горько улыбнулась.
— Если бы оставалось, он не стал бы лишать себя жизни. Не правда ли?
Текла вздохнула.
— Языческий это обычай, — буркнула она себе под нос. — Вот и старый Губе тоже.
— Мне кажется, — продолжала бывшая мадемуазель Потелиос, — что именно самоубийство Губе натолкнуло его на эту мысль. Потому что это ведь, как говорится, comme la peste {81} — один от другого заражается, и пошло…
Пани Шушкевич улыбнулась.
— А ничего смешного тут нет, — грозно заметила ей Текла.
Но тут же смягчилась, отхлебнула кофе и принялась угощать пани Шушкевич «собственными» рогаликами.
Стол выглядел на редкость живописно. Булки, рогалики, сухарики громоздились в корзинках. Был тут и мед, и великолепное сливовое повидло — все собственноручно выданное Теклой из кладовой старому Станиславу.
Наконец вошла Билинская в светлом утреннем платье. При солнечном свете, в разгар весеннего дня, отчетливо видны были все ниточки морщинок, так преображавшие ее лицо.
Еще с порога она с беспокойством взглянула на сидящих друг против друга собеседниц, видимо, подозревая, что те ссорятся. Улыбки на их смягченных лицах успокоили Билинскую. Она села и несколько расслабленным голосом потребовала кофе. Несмотря на то что Билинская была искренне взволнована всем происшедшим, во всем ее облике чувствовалась какая-то неискренность.
— Ну, что скажете? — обратилась она к пани Шушкевич.
— Это следовало предвидеть, — ответила та, — когда человек так легкомыслен, как мой муж…
— Легкомыслие — это не то слово, которым можно определить поведение пана Вацлава, — сказала Билинская, кладя в кофе сахар.
Только теперь она заметила телеграмму перед прибором. Билинская нахмурила брови, но распечатала ее спокойно.
— Это от пана Казимежа, — сказала она Текле.
— Опять что-то стряслось с его семьей? — с глубоким равнодушием и даже с презрением в голосе осведомилась старая дева.
— Ах, действительно какая-то незадачливая семья. Абсолютно не умеют вести хозяйство.
В эту минуту послышались шаги и вошли Алек с Шушкевичем. Алек после бессонной ночи выглядел ужасно, но мать, естественно, решила, что он потрясен потерей состояния.
Мужчины, не здороваясь, подошли к столу, и Алек достал из бокового кармана и бросил на стол большой перстень из потемневшего золота с огромным изумрудом.
— C'est tout {82}, — сказал он.
— Что это? — спросила Текла.
— Перстень, который оставил мне Эдгар Шиллер.
Текла взяла перстень и — словно не было сейчас дела важнее — принялась внимательно разглядывать великолепный темно-зеленый камень с вырезанными на нем арабскими буквами стихом из корана.
— Все взял? — спросила княгиня.
— К сожалению, все.
Шушкевич произнес это весьма безразличным тоном и сел к столу. Но по лицу его видно было, как он переживает все это. Зато Алек был так спокоен, что Билинская даже насторожилась. Она пристально посмотрела на сына, когда тот сел за стол и попросил кофе. Текла тут же налила ему, подбавив самых густых сливок.
— Тебя, кажется, это нисколько не трогает? — холодно заметила Билинская.
— А что я должен делать? — чуть ли не огрызнулся Алек.
Шушкевич счел своим долгом вмешаться в этот разговор.
— Княгиня имеет все основания расстраиваться. Год назад она вручила нам это имущество в столь идеальном состоянии…
— «Нам»! — резко оборвала его Билинская. — Уж никак не вам и не вашему племяннику!
Алек в свою очередь удивленно посмотрел на мать, продолжая, впрочем, с тем же аппетитом отхлебывать кофе. Он никогда еще не видел мать в таком негодовании.