Спыхала саркастически рассмеялся.
— Еще бы! Я жалкий репетитор из Галиции{2}, которого в украинском поместье даже не всегда представляют гостям. Сын железнодорожника, recte[2], железнодорожного рабочего…
— Ну, это уже из романов, пан Спыхала, — возмутился Шиллер, — я уверен, что вас представляют гостям. Это только ваше болезненное самолюбие.
— У Ройских — может быть, но у их соседей Мышинских — не уверен. Графы…
— Нищие графы, — засмеялся Эдгар. — Правда, именно такие-то и задирают нос, но о Януше, я надеюсь, вы этого сказать не можете?
— Я его почти не знаю, — пробормотал Спыхала.
— Если вы стремитесь к власти над людьми, не торопитесь делать выводы на основании собственного, пока еще незначительного опыта… Лучше вот прочтите это. — Он подвинул к нему маленький красный томик, лежащий на песке. — Вот итог опыта всего человечества. Здесь, кстати, много и об искусстве.
Спыхала взял книгу в руки.
— «Фауст», — разочарованно протянул он.
Эдгар усмехнулся.
— «Фауст» фон Гете, — добавил он и, взяв книгу из рук Спыхалы, стал ее перелистывать.
Его тонкие пальцы, касаясь страниц, словно ласкали их. Остановившись на одной, он улыбнулся задумчиво и прочел:
Faust
Erdgeist
Спыхала по своему обыкновению опустил голову и прикрыл глаза. Губы его растянулись в иронической усмешке.
— Вы, кажется, думаете, что я из эпохи «Духов земли»?{3}
— Нет, я думаю, что мы совсем не понимаем друг друга, — почти печально ответил Эдгар.
— Вот именно. Мы с вами принадлежим к совершенно различным эпохам.
— Да. Вы уже из эпохи «теллурической», земной.
— Во всяком случае, на земле я чувствую себя прекрасно… и особой тоски по искусству не испытываю, — раздраженно сказал Казимеж.
— Не слишком ли вы, право, спешите с выводами? — с глубокой иронией заметил Эдгар.
Спыхала не ответил. «Опять это «не спешите с выводами», — думал он. — Мало мне Ройской. И какой он там композитор? Так, богатый дилетант». Впрочем, этих оскорбительных для Эдгара мыслей он не высказал. Эдгар, возможно, догадывался, что Спыхала думает о нем не слишком доброжелательно, но по-прежнему улыбался. Несмотря ни на что, он чувствовал большую симпатию к этому неуклюжему молодому человеку, хотел бы многое объяснить ему, но в то же время понимал, что пока это невозможно.
— Вечером приезжает моя сестра, — сказал он только. — Вы не хотите поехать со мной на вокзал встретить ее?
— Спасибо, — сказал он равнодушно, — я предпочитаю встретить панну Эльжбету дома.
Эдгар вздохнул и закурил новую папиросу. Разговор с этим надутым учителем не клеился.
II
Все в доме были озабочены приездом Эльжбеты, и никто не заметил, что Юзек не вернулся из города к ужину. Да и ужин прошел кое-как, на скорую руку. Сегодня все утратило значение — ждали прославленную певицу.
Перед домом стояла двуконная пролетка, поданная Эдгару, чтобы ехать на вокзал. Пани Шиллер в волнении курила папиросу за папиросой.
Раздраженный общим настроением дома, остро чувствуя себя здесь чужим, Спыхала сидел за столом, уставившись в пустую тарелку. Становилось темно, медленно угасало море, еще поблескивавшее сквозь окна столовой. Наконец зажгли лампы. Говорила одна Ройская, беспокойно поглядывая при этом на дверь:
— Счастливица ты, Паулинка, у тебя такие необыкновенные дети. Такие выдающиеся!
Пани Паулина, подняв крупную голову, смотрела, щурясь, на лампу, привлекшую множество мошек и мотыльков, и молчала.
— Эдгар пока еще не так знаменит, как он того заслуживает, — не умолкала Ройская, — но Эльжуня! Я недавно читала вырезки из газет, которые она прислала. Какой успех, какая слава! Ее последние выступления в Венской опере — это же настоящий триумф. А мой…
Пани Шиллер взглянула на часы, потом на сына.
— Не пора ли уже ехать, Эдгар? — спросила она нерешительно.
Молча поднявшись из-за стола, Эдгар склонился к руке матери. В этом жесте было и прощание, и нежность, и готовность ехать. Улыбка скользнула по слегка побледневшему лицу Эдгара: он и сам испытывал нетерпение и волновался. Ехать, конечно, было рано. До прибытия поезда оставалось еще два часа.
3
Фауст
Дух