Мисс Зилберстайн бросила песика на пол. Он постоял с минуту осоловелый и заковылял следом за своей хозяйкой в коридор, постукивая коготками по паркету. Секретарша разыскала на полке толстую папку, открыла рояль и разложила ноты на пюпитре.
— She is completely mad[51], — доверительно сообщила она Янушу. — Пользовалась успехом в кабаре, а теперь ей захотелось петь в опере. Но никак не добьется своего — ни за какие деньги не может устроить себе выступление на большой сцене. Целый театр купила… Впрочем, и это не поможет. Вот увидите!
Януш с трудом проглотил глоток сладкого вина. Он ничего не ответил мисс Зилберстайн. Не мог же он вступать в конфиденциальный разговор о людях и обстоятельствах, совершенно ему незнакомых.
Через минуту вернулась миссис Эванс. На ней был просторный белый хитон из легкого шелка с длинными рукавами. Талия была перехвачена чем-то вроде четок из больших круглых изумрудов. На шее висело такое же колье. Волосы она распустила, видимо, одним движением руки, превратив аккуратную прическу в гриву локонов. Янушу она показалась очень красивой. Двигаясь вдоль стен, подобно леди Макбет, миссис Эванс погасила часть ламп. Януш уселся в глубоком кресле.
— Я спою вам из второго акта, — объявила она.
Ганя заняла свое место у рояля. Мисс Зилберстайн взяла несколько приглушенных аккордов, рояль звучал великолепно. Ганя начала молитву Тоски.
Януш сразу определил, что голос у Гани довольно посредственный. Здесь, в небольшом помещении, он и то звучал слабо, а по временам даже приглушенный аккорд фортепьяно полностью забивал его. Не нужно было обладать большой музыкальностью, чтобы сразу заметить, что поет она совсем не в такт и что бедной мисс Зилберстайн то и дело приходится либо догонять певицу, неожиданно убежавшую на несколько тактов вперед, либо на каком-то аккорде выжидать, пока та ее догонит. Время от времени аккомпаниаторша бросала многозначительный взгляд на Януша, поблескивая большим черным глазом. Все это было ужасно.
Сидя в огромном кресле, Януш спиной чувствовал холодные и пустые апартаменты, видел красивую женщину в торжественном наряде, которая, напрягая связки, с большим усилием выдавливала из себя жалкие звуки. На красивой шее миссис Эванс вздулись жилы, она с трагическим выражением открывала рот, закрывала глаза, а пышные локоны, упавшие на лоб, судорожно вздрагивали после каждой ноты. У Януша сердце сжалось от сострадания.
Миссис Эванс воздела к небу обе руки, замирая на долгой фермате, которая оборвалась, видимо, против ее воли. И продолжала стоять с закрытыми глазами. Мисс Зилберстайн, беспомощно опустив свои маленькие ястребиные лапки, посмотрела на Януша, не скрывая иронии. Она явно ненавидела свою работодательницу.
Ганя пришла в себя и повернулась к Янушу. Он встал с кресла и выжал из себя несколько невразумительных похвал.
— А сейчас из «Царицы Савской»{80}, — сказала Вольская.
Янушу пришлось выслушать еще три или четыре арии. Без сомнения, у миссис Эванс не было ни малейших шансов петь в сколько-нибудь серьезной опере. Но она, отослав секретаршу приготовить закуску, спросила у Януша, не может ли он устроить ей выступление во Львовской опере. Януш ответил, что у него вообще нет знакомых во Львове.
— И вот еще что, — сказала миссис Эванс, когда они уселись за маленький столик с закусками, — дело в том, что я утратила всякую связь с моей семьей. Мне известно лишь, что отец возвратился из Одессы в Варшаву. Но что с ним сейчас, я не знаю. Не могли бы вы, возвратившись на родину, разыскать отца и дать ему мой адрес?
— Разумеется, — ответил Януш, — но как это сделать?
— Так ведь должно же существовать в Польше какое-нибудь главное управление дворников, — замявшись на последнем слове, сказала миссис Эванс.
Януш рассмеялся.
— Со времени своей забастовки они титулуют себя «смотрителями домов» и организовали свой профессиональный союз. А вы уверены, что отец не сменил профессию?
Ганя напряженно посмотрела на Януша и произнесла шепотом:
— Думаю, что нет…
Возвращаясь поздно вечером в гостиницу «Суэц», Януш невольно улыбался. Вот ведь существует такая вещь, которую нельзя приобрести ни за какие деньги, — красивый голос.
III
Януш не без труда разыскал на Сенполе квартиру Янека Вевюрского: парень назвал улицу Костер, тогда как в действительности она называлась Касте, и Януш нашел ее по синагоге, на углу Касте и Сент-Антуан. И хотя улица эта находилась довольно далеко от собора святого Павла, она была типичной для этого района. Касте напомнила Янушу некоторые улицы Лодзи: те же маленькие лавчонки с еврейскими вывесками, маленькие ресторанчики с изображением легендарного Бартека либо с хитро сплетенными кренделями вместо вывески — совсем как на рынке в каком-нибудь Груйце или Гродзиске. На улице слышалась только еврейская и польская речь, да и привела Януша на эту улицу старая еврейка в парике и чепце, отделанном узелками из золотой нити. Вевюрский занимал весьма странную квартиру. Входили в нее по двум деревянным ступенькам; стоило открыть входную дверь, как раздавался звонок; внутри было темно, пахло пивом и селедкой. Вероятно, здесь тоже была когда-то лавка. Януш не мог отделаться от впечатления, что он в Польше.