Между тем гости пробыли у Ройских недолго и вскоре разъехались. Валерек вел себя совершенно непозволительно, развязно и громко болтал, кипятился, честил правительство Пилсудского и полковников, с откровенной наглостью рассказывал об обществе, которое основал в Седльцах. Ройская была подавлена. Гости разбежались, а она осталась с глазу на глаз с сыном в пустой, затоптанной визитерами гостиной, где еще плавал слоистый папиросный дом. У пани Эвелины снова возникло уже давно знакомое чувство, неизменно сопутствовавшее ей в разговорах с младшим сыном, — чувство безнадежности от того, что его разум и сердце ускользали от нее. Ей всегда казалось, что Валерек словно бы утекает у нее между пальцев, как вода. Наконец, сама не зная как, Ройская решилась начать разговор.
— Знаешь ли, — сказала она, — с такой внешностью, как у тебя, я бы поостереглась провозглашать антисемитские лозунги.
— С моей внешностью? Почему? — спросил он, продолжая ходить по комнате и думая, видимо, о чем-то другом.
— Взгляни на портрет деда, моего отца, — указала она на фотографию, которую некогда принес ей в Одессе Опанас (mon pauvre père…[82]) и которая висела теперь на почетном месте в гостиной, под портретом старого Ройского. — Ты как две капли воды похож на него. У тебя еврейский тип лица.
Валерек засмеялся.
— Какой вздор! Бабка со стороны отца — урожденная Яксманицкая, у нас армянская или татарская кровь. Я скорее восточного типа… Грузинского…
— Действительно, так можно подумать, и даже наверняка так думают там, где не знают…
Валерек вдруг остановился против матери в другом конце длинной комнаты.
— Не знают? О чем не знают?
— Я как раз хотела обратить твое внимание на то, что твои речи здесь, под Седльцами, звучат очень смешно. На Украине никто ничего не знал, и ты мог себе безнаказанно резвиться, но здесь знают. Тут есть люди, которые помнят моего отца.
— Ну так что ж? — спросил Валерек, по, как видно, встревожился, ибо сделал два шага в сторону матери.
— Здесь знают, какого происхождения был мой отец, — спокойно продолжала Ройская, глядя сыну прямо в глаза. Уверенность в своих силах не оставляла ее.
— Фамилия нашего деда — Калиновский. Это великолепная, гетманская фамилия.
— Да, но есть и евреи Калиновские.
— Не шути так, мама, — сказал Валерек и снова принялся расхаживать по гостиной.
— Я не шучу, — с невозмутимым видом возразила Ройская. — Мой отец был еврей, всем это известно, и поэтому я прошу тебя, чтобы ты не говорил таких вещей здешним людям. Все смеются за твоей спиной…
Валерек остановился в углу гостиной, вцепившись в подлокотник шопеновского кресла. Там уже царил сумрак, и пани Эвелина не видела его лица. До нее донесся только приглушенный голос:
— Что вы говорите, мама! Перестаньте!
— В Седльцах все знают — это еще живо в памяти, — что мой отец был сыном местного кантора, кожевник по профессии… впрочем, родом он из подольской Калиновки… бежал с дочерью доктора Соколовского в Одессу. Давным-давно это было, но люди пом-пят. Потом отец строил кожевенные заводы под Одессой и Харьковом. У нас с сестрой во внешности нет ничего еврейского, мы в мать, каждая на свой лад, но у вас это проявилось… Кроме Юзека — тот был похож на деда Ройского. Но ты и Геленка… А взгляни на детей Оли: у Антека ярко выраженный семитский тип лица…
Валерек опустился в кресло и закрыл лицо руками.
— Перестаньте, мама, — повторял он, — перестаньте!
— Надеюсь, мой дорогой, ты понимаешь, что мне это совершенно безразлично. Но от тебя я требую должного такта…
— Я же ничего не знал!
— Извини, это мое упущение. Я должна была просветить тебя раньше, но думала, что ты узнаешь об этом от слуг, от товарищей, как и обо всех других вещах, которые ты постиг, к сожалению, слишком рано. Я не хотела спешить, но ты становишься невыносимым…
— И все об этом знают? — прошипел Валерек.
— Полагаю, что да. Польское общество не забывает таких вещей. Мой отец был весьма почтенным человеком. Он занимался коммерцией, это правда, но всегда честно…
— Пани Эвелина Ройская… — произнес Валерек.
— Урожденная Калиновская, — усмехнулась мать, — но не из гетманского рода.
— А когда вы купили Пустые Лонки?
— Мой отец хотел купить мне какое-нибудь имение возле своего родного города. На Украине евреям не разрешалось приобретать землю.