— Слушай, Казек, — сказал он, — что же будет дальше? Ну и устроили нам! Как ты думаешь, Третьему корпусу конец?
— Думаю, что конец. В тюрьму нас, пожалуй, не посадят. Но сматываться надо.
— Какой же великий смысл был в формировании такого войска? — спросил Келишек, откинувшись на подушку.
— Смысл оказался невелик. Еще одно «панское войско»… Черт его знает, никак не найдем правильного пути. Трудно нам дается наука.
— С Германией нам не по пути! — решительно сказал Келишек.
— А знаешь, Антось, — продолжал Спыхала, — судя по газетам, успехи немцев на западе не очень-то велики. Под Верденом они проиграли второе наступление.
— Ты думаешь, их в конце концов побьют? Не поздно ли для нас?
— Думаю, что не поздно. Даже неплохо получается. Царизм свергнут. Советы признали независимость Польши…{34}
— In partibus infidelium [15].
— Это не помешает. И Америка выдвигает те же тезисы.{35}
— А Германия провозгласила: Польское королевство!..{36} Словом, все хотят эту самую Польшу, — засмеялся Келишек. — Это совсем неутешительно.
— Почему же?
— Потому что если все чего-то очень хотят, то потом этого же очень не хотят.
— Бог с ними, а вот нам надо в Варшаву.
Келишек усмехнулся.
— Варшава Варшавой, но главное — в Польшу. Свертываем наши украинские шатры.
— Увы, не добровольно. Послушай, я тебя никогда не спрашивал. Ты откуда?
— Знаешь, есть такой город Турек.
— Турек? — удивился Спыхала. — Где же это?
— Эх ты, галициец несчастный! — Келишек даже привскочил на своей кушетке. — Не знаешь? Такой прекрасный город… Калиш там поблизости!
— Ага, вот где. А чем ты там занимаешься?
— Как это чем занимаюсь? Еще ничем не успел заняться, учился в школе, а в пятнадцатом году, когда немцы заняли город, уехал. Родители там остались. Отец — мастеровой, сапожник.
— Да ну! И хороший сапожник? Может, он сошьет мне офицерские сапоги?
— Приезжай! Наверняка сошьет, — засмеялся Келишек и опять сел на кушетке. — А какие у нас девушки красивые! Говорят, только в Люблине и в Туреке такие красивые женщины.
Робинсон шевельнулся на кровати, открыл заплывший глаз.
— Вы что, с ума сошли? Разговорились ночью…
— Да ведь уже ясный день! Вставай, Камил! — рассмеялся Келишек. — Ротмистр Надь сейчас потребует у тебя консервов.
— Чтоб вас черт побрал! — выругался Робинсон и повернулся на другой бок.
Казимеж подошел к окну. За ярко-зеленой черемухой, за ее белым цветением далеко простирался голубовато-зеленый луг, и небо, золотистое, чистое, весеннее, высоко раскинулось над ним. Спыхала зябко поежился, зевнул.
— Жаль мне покидать эти места.
— А мне тут все как-то чуждо, — вздохнул Келишек. — Слишком уж широко кругом. У нас под Туреком тоже красивые места.
— Слишком тебе широко? — Спыхала повернулся к поручику, сел на его кушетку. — Видишь ли, это потому, что мы, маленькие люди, слишком привыкли к маленьким делам, к мелким задачам. Под Туреком, говоришь, поля тоже хорошие? Есть вещи поважнее, чем разница в почвах… Чтобы землю хорошо пахать, надо ее сначала получить в собственность, верно? Мой отец — железнодорожник, но мы родом из деревни. Дед мой имел два морга собственной земли, а два арендовал. Я помогал деду пахать, и он каждый раз говорил мне, что на собственной земле дело у него легче идет… Ну, вот и кончилась наша аренда. Плохо кончилась. Пора возвращаться на собственную землю.
— Так ты пахал? — после раздумья спросил Келишек.
— Как видишь, пахал. А что?
— А то, что я вот не умею шилом орудовать. Отец отдал меня в школу. Вот и я стал офицеришкой.
— Что ж, и это занятие.
— Кажется, довольно подлое. А?
— «За мундиром панны вереницей…»
— Так-то оно так, только…
— Ты подумай, сколько нашей крови пролито здесь. И вся она высохла на этой обширной равнине. Крови много, а толку чуть. Ничего не осталось. И все прости-прощай.
Келишек не очень-то понимал, о чем говорит Спыхала, но слушал его с благоговением. Он очень уважал ротмистра Спыхалу и знал, что ему доверены секретные дела.
— Ну, Казек, спать, — сказал он наконец.
— Пожалуй, не стоит уже. Смотри…
Спыхала показал на окно. Солнце поднялось над горизонтом, чистые, сияющие лучи заиграли ка белоснежных кистях черемухи.
— Скоро побудка.
— Вот именно. — Келишек потянулся всем своим сильным телом. — Еще одна бессонная ночь.
— Мучают угрызения совести?