В беседе наступила пауза. Керубин с усмешкой посмотрел на Януша.
— Воспоминания? — спросил он, зажигая папироску.
Маленький мальчик, бедно одетый, но в белых нитяных перчатках, внес на подносе кофе и печенье. Раздобыть кофе в Варшаве теперь было нелегко. Но Керубин обожал всяческие эффекты. Вот хоть бы эти белые перчатки маленького слуги. Януш невольно улыбнулся, вспомнив grand train[19] у Билинских, даже у Ройских, и подумал: «Глаза бы у тебя на лоб полезли, мой мальчик, приведись тебе увидеть такое».
Слово «мальчик» относилось, разумеется, к Керубину, а не к лакею, и Януш поймал себя на мысли, что он, по сути дела, пренебрежительно относится к своему новому приятелю. А раз так, то какой же вес может иметь его мнение по тому или иному вопросу?
Разливая кофе, Керубин бросил уничтожающий взгляд на маленького слугу, который замешкался в дверях. Взгляд этот поразил Януша. Но ему не хотелось никого осуждать.
— Ну, убирайся, — довольно грубо выгнал Колышко мальчика.
В доме послышались приглушенные звуки фисгармонии, это отец Керубина проигрывал какие-то органные произведения. Сын с явной неприязнью слушал музыку. Звуки эти напомнили Янушу пианолу отца. Ах, как он ее ненавидел! Нет, он не должен был позволять себе эту ненависть.
Януш протянул руку за печеньем и неожиданно для самого себя сказал:
— Можете назвать это тоже влиянием Востока. Но я пришел к вам, собственно, с одним вопросом. У меня нет особого желания идти в армию{49}. Как это выглядит со стороны?
Взглянув на хозяина, Януш сразу почувствовал, что не следовало задавать этот вопрос. Во всяком случае, на лице Керубина было написано: «Этого вопроса я никогда в жизни тебе не прощу». Он сжал челюсти (из-за чего губы его стали еще тоньше, а нос удлинился) и устремил пронзительный взгляд куда-то вдаль. Януш понял: это не юношеская дружба. Здесь не позволишь себе говорить обо всем, что ты думаешь, чем ты, собственно, живешь. Перед ним сидел не Юзек Ройский и даже не Владек Собанский, даже не Эдгар. («Почему я так давно не виделся с Эдгаром?» — подумалось Янушу.) Это была не беседа, а игра. Темы, проблемы, вопросы здесь нужно отбирать с большой осмотрительностью. Так беседуют пожилые люди, а может быть, это западная манера. Очевидно, по варшавским понятиям он чересчур уж прямолинеен.
Пока длилась небольшая пауза и пока Керубин предлагал ему кофе, печенье и папиросы, Януш полностью разобрался в ситуации. Колышко тоже не горел желанием стать под знамена, но свое решение он таил про себя, для личного, так сказать, пользования. Себя он считал, и притом с полным основанием, неким исключением, ему жаль было растрачивать в добровольческой армии свое остроумие, знания и умственные способности. И, конечно, решение свое он считал совершенно оригинальным. Янушу стало ясно, что для Керубина он просто частичка толпы и что к его судьбе Колышко совершенно безразличен.
— Как бы это выразить? — начал тот, с чрезмерным усердием размешивая сахар в чашке. — никто не властен принять решение за другого. Но мне кажется, что в вашей ситуации отказаться было бы неудобно. В армию сейчас записываются все…
— Все? — задумчиво произнес Януш и тут же понял, что допустил новую бестактность.
Керубин раздраженно накинулся на него:
— Ну конечно же, не Берент{50} и не Мириам{51}… Представляете себе Мириама в мундире!