— Чем занимается ваш муж?
— Мой нынешний муж, Эванс, — улыбнулась в ответ Ганя, — промышленник. Наверно, слышали — жнейки и молотилки Эванса? Наши заводы в Питтсбурге производят…
— И много мужей у вас было?
— Эванс — третий. Вы, наверно, знаете, что из Одессы я выехала в Константинополь с Каликстом Душаном. Там я вышла замуж за врача американского посольства Смита, и с ним мы отправились в Нью-Йорк. Доктор Смит был человек весьма почтенный, уже в летах, он умер через два года, оставив мне очень приличное состояние. Это было только начало… — Она улыбнулась очаровательно и беспомощно, будто хотела подчеркнуть, что судьба оказалась сильнее ее. — В Америке я опять начала петь, пользовалась успехом… Выпьем?
Шампанское уже подействовало на Януша, он тоже улыбался, и притом, как ему казалось, глуповато.
— Конечно, — ответил он.
— Через два года…
— Это уже вторые два года из восьми…
— Но надо же отсчитать какое-то время на Константинополь…
— И что?..
— Итак, через два года на мне женился театральный антрепренер Кохрейн. Мы выехали в свадебное путешествие в Европу. На корабле я познакомилась с Эвансом.
— И что?..
— Эванс направился прямо в Швейцарию, где отдыхала его жена… Поехал… за разводом.
— А вы?
— Что же оставалось делать? И вот уже три года, как я — миссис Эванс.
— Что вы делаете в Париже?
— Купила здесь один из театров… и хочу петь.
— Боже мой! А Эльжуню вы помните?
— Ах, вы и не знаете, ведь она совсем потеряла голос… С тех пор как стала женой этого противного Рубинштейна… Я слышала ее недавно. В Метрополитен-опера.
Януш насторожился и мельком взглянул на свою соседку. Она скромно поджала губки.
«Что-то здесь не так», — подумал Януш.
— Но если она пела в Метрополитен… — начал он.
— Ах, все это за деньги Рубинштейна. Вы ведь знаете, за деньги можно добиться всего.
В этих словах, однако, прозвучала тревожная и неуверенная нотка, которую уловил Януш.
— Вы так думаете? — быстро спросил он.
Ганя не ответила. Она отпила небольшой глоток вина из бокала, как показалось Янушу, умышленно, чтобы скрыть горькую улыбку. Это его заинтересовало.
Вдруг она подняла голову и вопросительно посмотрела на него.
— Поедем ко мне, — сказала Ганя, — я спою что-нибудь для вас.
Не закончив обеда, они расплатились и вышли. Когда они приехали на улицу Любек, Вольская вынула из блестящей чешуйчатой сумочки серебряный ключик и открыла высокие, тяжелые двери довольно, мрачного особняка. Внутри было совсем темно, огромные и пустынные залы и комнаты казались необитаемыми. Ганя зажгла свет в холле, где они бросили свои пальто прямо на стулья, а затем пошла вверх по спиральной мраморной лестнице, поочередно зажигая лампы. Темнота расступалась перед ней, но пустота оставалась. На втором этаже они пересекли несколько гостиных, в которых висели лампы и затянутые муслином картины и стояла громоздкая мебель. В крайней комнате несколько белых бра освещали салатного цвета ковер на полу, хрупкую мебель, обитую зеленым кретоном в белые цветочки, и блестящий черный рояль, на котором в круглой вазе из матового стекла стоял огромный букет лиловых тюльпанов.
На звук их шагов вышла невысокая, худая, смуглая женщина средних лет, с растрепанными волосами цвета воронова крыла и крючковатым носом. На руках она держала маленького лохматого песика, белого как снег. Миссис Эванс представила ее Янушу:
— Моя секретарша мисс Зилберстайн.
Песик хрипло залаял. Миссис Эванс засуетилась, зажигая хрустальные светильники на стенах.
— Подождите меня минуточку, вот здесь бутылка хереса, — озабоченно говорила она, — я сейчас вернусь, вот только переоденусь. Приготовьте, пожалуйста, «Тоску» {79} , — сказала она по-английски секретарше и исчезла за зеленой портьерой.
Мисс Зилберстайн бросила песика на пол. Он постоял с минуту осоловелый и заковылял следом за своей хозяйкой в коридор, постукивая коготками по паркету. Секретарша разыскала на полке толстую папку, открыла рояль и разложила ноты на пюпитре.
— She is completely mad [51], — доверительно сообщила она Янушу. — Пользовалась успехом в кабаре, а теперь ей захотелось петь в опере. Но никак не добьется своего — ни за какие деньги не может устроить себе выступление на большой сцене. Целый театр купила… Впрочем, и это не поможет. Вот увидите!
Януш с трудом проглотил глоток сладкого вина. Он ничего не ответил мисс Зилберстайн. Не мог же он вступать в конфиденциальный разговор о людях и обстоятельствах, совершенно ему незнакомых.
Через минуту вернулась миссис Эванс. На ней был просторный белый хитон из легкого шелка с длинными рукавами. Талия была перехвачена чем-то вроде четок из больших круглых изумрудов. На шее висело такое же колье. Волосы она распустила, видимо, одним движением руки, превратив аккуратную прическу в гриву локонов. Янушу она показалась очень красивой. Двигаясь вдоль стен, подобно леди Макбет, миссис Эванс погасила часть ламп. Януш уселся в глубоком кресле.
— Я спою вам из второго акта, — объявила она.
Ганя заняла свое место у рояля. Мисс Зилберстайн взяла несколько приглушенных аккордов, рояль звучал великолепно. Ганя начала молитву Тоски.
Януш сразу определил, что голос у Гани довольно посредственный. Здесь, в небольшом помещении, он и то звучал слабо, а по временам даже приглушенный аккорд фортепьяно полностью забивал его. Не нужно было обладать большой музыкальностью, чтобы сразу заметить, что поет она совсем не в такт и что бедной мисс Зилберстайн то и дело приходится либо догонять певицу, неожиданно убежавшую на несколько тактов вперед, либо на каком-то аккорде выжидать, пока та ее догонит. Время от времени аккомпаниаторша бросала многозначительный взгляд на Януша, поблескивая большим черным глазом. Все это было ужасно.
Сидя в огромном кресле, Януш спиной чувствовал холодные и пустые апартаменты, видел красивую женщину в торжественном наряде, которая, напрягая связки, с большим усилием выдавливала из себя жалкие звуки. На красивой шее миссис Эванс вздулись жилы, она с трагическим выражением открывала рот, закрывала глаза, а пышные локоны, упавшие на лоб, судорожно вздрагивали после каждой ноты. У Януша сердце сжалось от сострадания.
Миссис Эванс воздела к небу обе руки, замирая на долгой фермате, которая оборвалась, видимо, против ее воли. И продолжала стоять с закрытыми глазами. Мисс Зилберстайн, беспомощно опустив свои маленькие ястребиные лапки, посмотрела на Януша, не скрывая иронии. Она явно ненавидела свою работодательницу.
Ганя пришла в себя и повернулась к Янушу. Он встал с кресла и выжал из себя несколько невразумительных похвал.
— А сейчас из «Царицы Савской» {80} , — сказала Вольская.
Янушу пришлось выслушать еще три или четыре арии. Без сомнения, у миссис Эванс не было ни малейших шансов петь в сколько-нибудь серьезной опере. Но она, отослав секретаршу приготовить закуску, спросила у Януша, не может ли он устроить ей выступление во Львовской опере. Януш ответил, что у него вообще нет знакомых во Львове.
— И вот еще что, — сказала миссис Эванс, когда они уселись за маленький столик с закусками, — дело в том, что я утратила всякую связь с моей семьей. Мне известно лишь, что отец возвратился из Одессы в Варшаву. Но что с ним сейчас, я не знаю. Не могли бы вы, возвратившись на родину, разыскать отца и дать ему мой адрес?
— Разумеется, — ответил Януш, — но как это сделать?
— Так ведь должно же существовать в Польше какое-нибудь главное управление дворников, — замявшись на последнем слове, сказала миссис Эванс.