— Да, на дворе мороз! — подтвердил Ганжа слова деда Хлипавки, что нынешняя зима не на шутку разгулялась: «Жметь и плакать не даеть!»
— Ты бы, Василь, хоть кожух достал, — жалостно кивает старик на ветхую кожанку, подбитую лихим ветром. — А то прыгаешь, как тот воробей, даже неприлично смотреть на тебя!
— Ничего, как-нибудь перепрыгаем, весна не за горами.
— Не за горами, не за горами… Только так недолго и душу отморозить. Вон у моего кума как было…
Но у Ганжи сейчас нет ни времени, ни желания слушать, что произошло с кумом деда. Надвигает на лоб шапку («Хорошо, хоть шапку достал. А то ходил бы в картузе — только ушами шевелил бы!») и, не глядя на старика, говорит:
— Я пошел.
— Бог в помощь! Кхи-кхи-кхи! — закашлялся старик, когда Ганжа окинул его таким взглядом, что кажется, душа в пятки ушла. «Вовкулак, настоящий вовкулак![2] Как вылупится — хочешь не хочешь, по нужде побежишь! О-хо-хо! — зевает Хлипавка и крестит широко разинутый рот. — И что за люди теперь повелись на свете? Чудные какие-то люди. Все бегают, все суетятся… Вишь, морозище какой, добрый хозяин и собаку во двор не выгонит, а он подался как оглашенный… И сказать бы, по какому-то серьезному делу. А то за семь верст киселя хлебать. Тьфу!..»
Старик плюет презрительно и начинает стелить постель. А мысли его вертятся все вокруг Ганжи, все вокруг него. Потому что, признаться, дед Хлипавка косо, очень косо смотрит на эту «незаконную связь». Пробовал было намекнуть Ганже, что нехорошо и перед людьми, и перед богом нехорошо… Так разве с ним поговоришь по-человечески? Разве поговоришь? Заорал так, что душа в пятки ушла…
Обидевшись, стал иначе докладывать председателю, когда в поздних сумерках тихонько стучала в окно эта вертихвостка. Прежде бочком заходил в кабинет, когда были там люди, таинственно подавал знак пальцем, шептал: «Василь, а иди-ка сюда!» — а теперь же просовывал голову в дверь, кричал, точно обращался к глухому:
— Василь, там к тебе мадама пришла!
— Какая мадама? — вытаращив глаза, спрашивает Ганжа.
— Да та, кому ты позапрошлой весной поле пахал! У сельсовета ждеть…
Василь, красный как вареный рак, выскакивает в сени, а крестьяне — кто закашляется, словно от густого дыма, кто начинает зубами мять усы: сразу догадывались, какая эта мадама вызывает председателя.
— Вы, дед, выбросьте из головы это противное слово да еще и каблуком придавите! — приказал потом Ганжа.
— Да я, Василек, что же… Это просто так, к слову пришлось… — И чтобы совсем замять вчерашний разговор, переключился на другое: — Вот что меня беспокоит, Василек…
— Что еще? — недовольным тоном спрашивает Василь, думая, что дед снова начнет намекать о Марте.
— Солому кто-то ворует.
— Какую солому?
— Да нашу же, сельсоветовскую! Которой мы топим… Как выйду утром, так вязанки и недосчитаюсь… Да и берет же бессовестно… Не подряд, а надергает из стога, раструсит ее — жалко глядеть. Чтоб его лихорадка так трясла!
— А вы поймайте.
— Да я пробовал. Я уже, Василь, и капкан ставил, когда ты в уезд ездил…
— Ну и что, попался?
— Да где там попался, когда я сам в капкан вскочил! Вышел вечером брать солому, а про капкан забыл… Вот ты смеешься, а я, считай, целый час караул кричал, весь голос сорвал. Капкан же этот для волков! Как схватил меня за ногу — думал, что калекой на всю жизнь останусь… Хорошо, что хоть в валенке был, а то и ногу бы отбило! До вечера прыгал, как заяц, все не мог на ногу стать…
— В следующий раз ходите осторожнее.
— Да я больше его уже и не ставил. Бог с ним, с капканом!.. Я, Василь, этого вора и так поймаю. Я его выслежу!
Но как старик ни старался, вор оставался неуловимым. Дед даже похудел, почернел, ибо мало того, что его день и ночь грызла досада, так еще и Ганжа стал подтрунивать над ним. Каждое утро спрашивал:
— Ну что, дедушка, поймали?
«Ладно, Василь. Ладно. Дай срок, и мое сверху будет. А уж как поймаю, я с него, черта, с живого шкуру сдеру! Не выпущу до тех пор, пока он мне за все мои бессонные ночи не от-кричит!»
Вот такими мыслями о мщении тешил себя дед Хлипавка, готовя себе постель. Так он думал в то самое время, когда Ганжа шел по тихой, точно вымершей, улице села.
Плетни, хаты, амбары и сараи — все утопало в глубоких сугробах. Снег был всюду, даже висел на деревьях, на оголенных, почерневших ветвях, пушистыми белыми гнездами. И казалось, что во всех этих гнездах сидят какие-то странные белые птицы, сидят настороженно, безмолвно и смотрят на Ганжу холодными, жестокими глазами. Споткнешься, упадешь, будешь замерзать, будешь умирать — они даже не вздрогнут и не моргнут. Только тогда, когда ты застынешь, бесшумно слетят, взмахнув прозрачными крыльями, окружат тело, и оно сольется со снегом, так что ни разглядеть, ни отыскать его, а они, эти птицы, будут долбать ледяными клювами, выклевывая остатки жизни.