В глазах у Федька вспыхнул нетерпеливый огонек.
— Тебе известно что-либо об убийце? Где он?
— Да, известно… Почти уверен, что это он, — произнес Ляндер. — Сегодня ночью мы будем его брать.
— Товарищ Ляндер, у меня к тебе большая просьба! — прижимает руки к груди Светличный. — Возьми и меня с собой!
— Что же, — подумав, соглашается Ляндер, — это можно. Приходи в десять вечера… Нет, лучше в одиннадцать… Где-то в это время мы и отправимся.
Светличный берет себя в руки. Достает портсигар, клацает крышкой.
— Куришь?
— Спасибо, у меня свои.
Закурив, спрашивает:
— Откуда ты о нем узнал?
Выражение лица у Ляндера становится таинственным. Он бы с охотой, с большой бы радостью ответил на этот вопрос, но есть вещи, о которых даже ему, Светличному, он не имеет права рассказывать…
— Понимаю! — говорит Светличный. — И у нас бывает такое… Тогда до вечера!
— До вечера.
Ляндер проводил гостя до порога — честь, которой удостаивается не каждый! — улыбнулся на прощанье. Потом, закрыв дверь, сел за стол, и улыбка сползла с его лица, как полинявшая занавеска. У него теперь озабоченный, даже недовольный вид, что-то тревожит его, одна и та же мысль назойливо сверлит мозг. Мысль о Гинзбурге. О Григории Гинзбурге, секретаре укома, своем единоплеменнике, который, однако, стал для него более страшным врагом, нежели все эти ханжи, вместе взятые. Да и какой он ему соплеменник! Ам-хаарец[3], представитель той черни, о которой отец Ляндера любил говорить, ссылаясь на талмуд: «Сказал Елизар: ам-хаарцу можно разодрать ноздри в день всепрощения, который совпадает с субботой. Сказали ему ученики его: учитель, говори — зарезать…»
Мудрые ученики, предусмотрительные ученики, только почему они в свое время не зарезали далекого пращура Гинзбурга? Не было бы у Ляндера вот этих забот, не боялся бы сейчас за свое будущее, за свою карьеру, которая так счастливо началась! Гинзбург в последнее время словно поклялся сжить его со света. На него уже не действуют ни горячие обещания, ни покаянные слова. Григорий косится на него с таким подозрением, будто он, Ляндер, и является самым главным врагом Советской власти, с которым надо прежде всего покончить.
«А может, он что-нибудь пронюхал об отце? — даже в холод бросило Ляндера. — Об этих его подпольных гешефтах, о которых даже я, его сын, только догадываюсь?..»
До этого Ляндер не хотел ничего знать, ничего замечать. Закрывал глаза на то, что живут они не по средствам и не на его скромную зарплату — по максимуму, который установлен для членов партии. Что все эти гуси и куры, рыба и крупчатка плывут в их дом из каких-то незаконных источников. Убеждал себя в том, что все эти людишки, которые вертятся вокруг его отца, о чем-то перешептываются, перемигиваются, вытягивая что-то из-под полы и пряча под полу, — просто-напросто хорошие знакомые отца, которые приходят к нему почесать языки. Но разве убедишь в этом безрассудного, непримиримого Гинзбурга, когда он обо всем этом узнает?
А может, уже и узнал?.. Ляндер даже вспотевший лоб вытирает при одной только мысли о возможности такой неприятности. Надо строго приказать папе, чтобы покончил со всякими гешефтами!
Ляндер нутром чувствует, что между ним и Гинзбургом все это не кончится по-хорошему. Рано или поздно, а кто-то из них полетит. Но только кто? В руках у Гинзбурга сейчас достаточно козырей, однако все ли эти козыри пойдут в игру? К тому же он, Ляндер, тоже не сидит сложа руки, он тоже запасается нужной картой…
Первый, самый крупный его козырь — дружба с председателем уездного Совета, который классового врага за сто верст нюхом чует. С Митрофаном Онисимовичем Путьком, который считает, что Гинзбург слишком уж нянчится с классово чуждыми элементами как в городе, так и на селе. Со всеми этими частниками, с кулаками, с так называемыми «культурными хозяевами».
— Ты пойми, товарищ Ляндер, каждый из них чертом смотрит на нашу рабоче-крестьянскую власть. Расплодим буржуев, как тех гнид, тогда попробуй избавиться от них!.. А я бы их сейчас, пока их еще не так много расплодилось, да к ногтю, к ногтю! Чтобы и следа не осталось! Что-то мне не нравится наш секретарь, очень, скажу тебе, не нравится. С этими середнячками вот так надо разговаривать! — изо всех сил сжал он кулак. — Надо с корнем уничтожать их, избавляясь от этой проклятой мелкобуржуазной собственности!.. Была бы моя воля, я с ними… А Гинзбург разные с ними фигли-мигли разводит, точно с избалованной девкой… Не верю я, чтобы это все шло из центра. Как ты думаешь, Соломон?
3