Ратибор не перебивал, слушал.
— Ты спросишь, отчего так глаголю? Настораживает жалоба Ростислава. Хотел бы я знать, какую дань Юрий Киеву прислал и какую утаил. Послал бы тебя, Ратибор, посадником новгородским, да мне ты здесь нужен, в Киеве.
И разговор на Византию перевёл.
— Ромеи алчны, — поддакнул Ратибор, — из Корсуни их змеиные жала проглядывают. Городки греческие по берегу моря Русского, кое они Понтом Эвклинским именуют, до самых гор Кавказских раскинулись. Ромеи рады бы и по Днепру острожки свои поставить, да мы не позволим.
Олег кивнул согласно:
— От одной Корсунской колонии Царьград богатеет, мы же от Таврии разве что лиха хлебаем. Соляной шлях на крымские озера кровью русичей щедро полит, и не один обоз в пути исчез бесследно.
— От большой орды отбились, а малые озоруют.
— Покуда в Дикой степи хоть один печенег остаётся, не будет покоя Киевской Руси. Печенегам и хазарам место за Волгой, кою они Итилем кличут.
Паром ткнулся в чалки, и на осклизлую пристань сошёл народ. Князю и воеводе кланялись. Заскрипели колеса телег. На подъёме возчики щёлкали бичами, покрикивали.
Олег с Ратибором направились в город. Берегом проехал дозор — гридни молодые, один к одному, в броне, в шишаках[106] острых, мечами опоясаны, луки к сёдлам приторочены, копья в небо смотрят, а щиты за спины закинуты. Олег залюбовался воинами: добрые гридни, с такими надёжно.
У восточных ворот в кузницах звонко выбивали молоты, перестукивали молотки. Из кузниц отдавало гарью, окалиной, тяжко дышали мехи. Олег заглянул в одну. Кузнец — волосы кожаной тесьмой перехвачены — щипцами ворочал на наковальне раскалённый металл, слегка ударяя по нему молотком на длинной рукояти, а здоровый, плечистый детина ухал, опуская тяжёлый молот на указанное место. Горячие искры разлетались по кузнице.
— Здорово, Улеб, и ты, молодец. Чего куёте?
— Здрав будь и ты, князь киевский. А куём мы лемех для сохи. Оттянем — сам землю резать будет.
— Помогай вам Перун.
Встречные отвешивали князю поклоны. Олег шёл медленно, иногда приостанавливался, смотрел по сторонам. В садах зрели яблоки, и спелый дух висел в чистом, свежем от дождя воздухе.
Ратибор рассмеялся:
— В Новгороде, бывало, мы мальцами когда-никогда баловались. Влезем на чужую яблоню, а тут псы и хозяин. Порты нам снимет, крапивой отхлещет, дня два чешешься. А перед родителями промолчит, только встретит, посмеивается. «Приходи, — скажет, — яблочками угощу».
Рядом с подворьем боярина Путши мастеровые ставили новый бревенчатый дом о двух ярусах, с подклетью и высоким крыльцом.
— Старается боярин, для Ивашки радеет, — заметил Ратибор.
— Ивашка того стоит, отменный будет воин.
— И дочь у Путши пригожая.
— Завидуешь? — усмехнулся Олег. — Ты своё, воевода, съел, молодым оставь.
— То так, — согласился Ратибор, огладив холёную бороду. — Однако сколько сладких девок на Руси!
— Всех не перетопчет.
— А жа-аль! — протянул воевода и озорно блеснул глазами. — Сказывают, купец Евсей ромейку себе в Царьграде сыскал. Она его к себе привязала, второе лето в Киеве не появляется. За ту любовь и веру греческую волхвы ему разор и учинили.
— За любовь и веру можно ли гонения устраивать? — спросил Олег. — Вот ты о девках глаголил — так скажи: ежели тебе какая не мила, ляжешь ли с ней на лавку? То-то! Любовь и вера человеку свыше даны, и не волхвам о них судить.
На Горе расстались: воевода к себе повернул, Олег к княжьим палатам направился.
В княжьих клетях добра всякого полно — и во всём порядок, всё на своём месте. Поутру княжий тиун открывает одну из клетей, выдаёт стряпухам, чего поварня требует.
В огромных количествах висят здесь окорока вепря и медвежатина, копчёное мясо и солонина, сало и рыба вяленая, балыки хранятся, вина, мёд и пиво в бочках, мука и зерно в глиняных сосудах в рост человека, крупы разные.
Клети есть и в Предславине, и они полны снеди всякой.
Богат великий князь киевский, в его хранилищах меха и пушнина, кожи и воск, холсты и полотна, лен и сукна. А есть клеть особая, замками хитрыми закрывается, где день и ночь ратники сторожу несут и куда только князь и боярин Путша вхожи. У них и ключи от той клети. В ней казна княжеская: золото и серебро, камни и украшения драгоценные, золотых дел мастерами сработанные.
Иногда князь с боярином осматривают казну, а в жаркие дни велят холопам выносить на просушку меха, дабы солнцем выжарились. Князь платит дружине серебром, а пушниной Киев ведёт торг с гостями иноземными. Они покупают и кожи, и лен, и воск и повсюду разносят славу о богатстве русской земли и великого князя Олега.
106