Это стало последней каплей, которая переполнила огромную чашу обиды.
— Так, по-вашему, мне следовало бросить вас захлебываться собственной рвотой? — едва слышно спросила Рене, чувствуя, как сдавливает горло. Ну почему, что бы она ни делала, так его раздражает? А ведь она искренне и бескорыстно хотела, если не подружиться, то хотя бы заслужить капельку уважения от доктора Ланга. Но, видимо, это было так же невыполнимо, как накормить всех голодных и согреть всех замерзших.
— Тебе следовало привести медсестру, а самой идти заниматься работой! — прорычал он и наконец-то сумел подняться, а Рене не выдержала.
— Чтобы вся больница была в курсе, как отвратительно напился глава отделения? О, я бы с удовольствием убралась отсюда куда подальше, — воскликнула она, отталкивая прочь загромыхавшую стойку с оборудованием. — Потому что воняет от вас просто отвратительно. Но, к моему большому сожалению, вы по-прежнему мой наставник!
— Напомню, я не звал тебя быть моим резидентом! — повысил голос Ланг. Он явно все быстрее приходил в себя, потому что неожиданно гибко потянулся, хрустнул суставами, а потом в два легких, незаметно быстрых шага очутился рядом с Рене. Близко. Пожалуй, даже слишком, потому что снова повел носом, и резко наклонился к ее лицу. — И кстати, кто бы говорил про вонь.
— Что? — Она растерянно моргнула. А Ланг наклонился еще ближе, шумно втянул воздух и процедил:
— От тебя за километр несет духами. О каких операциях вообще может идти речь, если за все эти годы ты так и не выучила базовых правил?
— Но…
Рене ничего не понимала. Духи? Какие к черту духи? Она знала правила! Но Ланг, похоже, не хотел разбираться. Вместо этого, он больно ткнул в нее тем самым справочником, который Рене читала днем, а потом процедил:
— Никаких операций. Никаких пациентов. Никаких осмотров. Будешь переписывать мне главу за главой и зачитывать наизусть перед всеми на утренней планерке, пока не выучишь каждый пункт допустимого поведения. Заодно повторишь, что значит фраза хирурга: «Я сам!» Если не будешь ошибаться и лениться, то как раз до конца года управишься.
Рене открыла рот, затем резко захлопнула и сглотнула. Это унизительно. О господи! Обидно настолько, что даже не верилось в происходящее. Но твердый корешок книги, который настойчиво упирался в живот, дал ясно понять — Ланг не шутит. О нет, он серьезен настолько, что действительно воплотит безумное обещание. Об этом кричал его презрительный взгляд, кривая усмешка и чуть приподнятые в святой наивности брови. И поняв все это, Рене со всей силы прикусила язык в обреченной попытке не разреветься, вырвала из рук наставника книгу и бросилась прочь. Она бежала так быстро, что едва не столкнулась с возникшим на пороге «отстойника» Фюрстом. Тот было улыбнулся летевшей на него Рене, но едва успел отскочить, когда, почти оттолкнув его плечом, она выбежала в коридор. И в коридоре, уже дав волю слезам, все-таки услышала донесшийся из смотровой удивленный вопрос:
— Was ist hier los?
— Lernprozeß.[27]
И пусть Рене не поняла ни слова из сказанного, но голос доктора Ланга сочился таким ядом самодовольства, что захотелось кричать.
Глава 10
По мнению многих, осень в Канаде по праву считалась самым подходящим временем года, чтобы навсегда влюбиться в эту страну. К октябрю яркость листвы достигала своего апогея и вспыхивала посреди каменных улиц на красных сахарных кленах. Тогда же заканчивались затяжные дожди, и чистое небо сливалось с трепещущими на ветру флагами. Белые лилии и белые облака, синее поле и синее небо. Осень пахла прогретой брусчаткой, ладаном из десятков церквей, а еще медовой поливкой с горячего бэйгла. Однако все это — осенние красоты старого Монреаля, деловая суета подземного города и даже домашняя круговерть — проходило где-то вдали от Рене Роше.
Две недели, что последовали за великим исходом из пропахшего рвотой «отстойника», обернулись настоящим кошмаром. И дело вовсе не в первых контрольных тестах, на которые, между прочим, еще предстояло где-то найти деньги. Все усложнялось одним чертовым фактом — Ланг исполнил угрозу. Ленивым жестом бледной руки он выставил Рене на посмешище перед своим отделением и заставил зачитывать главы из справочника. Легко и естественно, как и все, что делал наставник, в первое же утро Ланг мягко толкнул в спину, и Рене очутилась посреди ординаторской с дурацким конспектом в руках. Нет, она, конечно, готовилась, однако надеялась, что все окажется шуткой, дурным чувством юмора не совсем трезвого человека. Но, похоже, своей излишней старательностью сделала хуже. И это было так унизительно! Даже больше, чем слово «ШЛЮХА», что появилось на шкафчике после знаменательного возвращения из скорой. Теперь оно чернело огромными буквами поверх прочих каракулей и резко выделялось для каждого, кто входил в гулкую раздевалку.
После такого, конечно, никто не стал спрашивать доктора Ланга, кому нужны скучные чтения справочника. И уж, тем более, ни один из коллег не попытался вступиться за смущенного резидента. Да и зачем это им? Своим решением поквитаться Ланг, очевидно, дал шутникам полную свободу для издевательств, чем те и пользовались. Она пыталась поспорить и даже ругалась, но неизменно изо дня в день натыкалась на повернувшуюся к ней спину наставника и холодно брошенное: «Завтра в семь, Роше». И будто бы она могла об этом забыть! Так что Рене чувствовала на себе взгляды. Спиной и плечами, горящими от стыда щеками и кончиками ушей ощущала копившееся раздражение, пока ровным голосом зачитывала никому не нужную чушь. Доктора Энтони К. Ланга здесь не любили, но она, похоже, умудрилась выйти на новый уровень общей неприязни к себе. Однако во время ее «выступлений» в комнате царила абсолютная тишина, которую не смели нарушать даже Хелен с Клэр. Впрочем, невольное получасовое молчание коллеги компенсировали немного позже — разговорами в коридорах и палатах больницы. Рене не раз слышала нарочито громкие обсуждения ее платьев в «детский цветочек», «глупых вишенок» и, конечно же, шрама. А еще находила записки. Разные. Их просовывали в дверь шкафчика, но были ли там угрозы, а может, просто банальные оскорбления — она не знала. Рене немедленно выбрасывала их в стоявшее рядом ведро. Опыт университета подсказывал, что там не будет ничего интересного. Рано или поздно всем надоест, а вслед за тем ко всем вернется привычная скука.
Однако Рене научилась находить что-то хорошее даже в позорных утренних чтениях. Например, чудесный рассвет. Когда бы еще она любовалась медленно восходящим над городом солнцем, если не в эти дурацкие полчаса? Рене смотрела, как алеют воды Лаврентия, на крыши домов и портовые краны. Она жмурилась на чуть зеленоватое небо, считала своды мостов и надеялась, что это поможет не растерять за чувством обиды желание и дальше идти по извилистой долгой дорожке. Мечта жива, и Рене не позволит ее растоптать. Она станет нейрохирургом хотя бы в память о Чарльзе Хэмилтоне. Пусть не сейчас, немного позже, надо только потерпеть. А потому никому не положено было знать, чего это действительно стоило. Что спала Рене по три или четыре часа; что тайком помогала студентам; что дни напролет разминала зудящие без привычной работы пальцы; что каждое утро приходила чуть раньше и заваривала крепкий кофе, который обязательно наливал себе доктор Ланг. Что с риском быть пойманной тайком сбегала в операционные, где смотрела… смотрела… смотрела на работу наставника. И совсем Рене не хотела казаться лучше, чем есть, не строила жертву, не давила на жалость. Она молчала и просто оставалась собой.
Впрочем, была в ежедневных унизительных отчетах одна непонятная странность, на которую в первые дни Рене не обратила внимания. Слишком уж хотелось исчезнуть из переполненной комнаты и раствориться где-нибудь в коридорах. Заняться тем, ради чего она очутилась в стенах этой больницы, и перестать, наконец, искать оправдания для чужой неприязни. А потому она сначала даже не поняла, что случилось. Просто в один момент, прямо посреди фразы о технике обработки операционного поля, Ланг поднял голову и задал вопрос. Внезапный. Неуместный. То ли об инсулиновых дозах, то ли о контроле боли. Рене от волнения не запомнила. Но он спрашивал еще и еще, пока не добился ему одному нужного ответа, а после просто кивнул и без объяснений вновь уставился в свой телефон. Что это было, Рене не представляла. Но на следующее утро все повторилось, а потом и на следующее после следующего. В общем, с тех самых пор Ланг спрашивал ее постоянно. О видах швов, о грыжах, стенозах, и, конечно же, проклятых расслоенных аневризмах. Кажется, этот диагноз Ланг особенно невзлюбил и мучил им настолько часто, что Рене вызубрила наизусть каждый шаг в операционной.