Одна группа немцев появилась на самой насыпи шоссе, совсем близко от нас, всего метрах в сорока. Но так как мы лежали внизу, у подножья насыпи, в белых маскировочных халатах, они нас не заметили. Они стали стрелять в сторону железной дороги. В этот момент раздался выстрел со стороны леса. Это стрелял наш партизан-возчик, который доставил нас и нашу взрывчатку на санях и ждал в лесу нашего возвращения. Он стрелял, чтобы отвлечь внимание немцев. Я четко услышал команду одного немца:
— Alle Mann rechts! (Всем пойти направо!)
И немцы двинулись в правую сторону шоссе. Я крикнул своим товарищам:
— Братцы! Кто хочет жить, за мной налево!
Мы переползли через шоссе и забежали в лес. Но тут немцы заметили нас и открыли по нам бешеный огонь из танковых пулеметов с разрывными пулями «дум-дум», однако в лес они не осмелились заходить. А мы тем временем что было духу бежали все глубже и глубже в чащу. Я был так утомлен, что сильно отстал от товарищей и потерял их из виду. А те подумали, что я погиб, и ушли.
Я остался один в незнакомой мне местности и стал блуждать. Только под следующий вечер я увидел деревню. Хотя я не знал, какая это деревня, решил войти туда и спросить, как пробраться в партизанские места. Приблизившись к деревне, я не захотел поверить своим глазам — я вернулся назад в знакомую мне деревню Речица, в исходный пункт моего длинного, тяжелого пути к партизанам. После полного освобождения я опять попал в логово врага! Чувство отчаяния, почти ужаса охватило меня. Я с трудом удержался, чтобы не разрыдаться. Но я быстро поборол в себе это чувство — слишком свежи были во мне ощущения недавней вольной боевой жизни.
Несмотря на крайнюю усталость, я был полон решимости немедленно вновь пробираться к партизанам. Я зашел в хату своих друзей — Емельяновых. Там была вся семья — Катя, Геннадий и их родители. Они в первый момент меня не узнали — я был в масхалате и с немецким карабином, и они даже сильно перепугались. Но спустя мгновение, когда я кликнул «Катя!», они сразу же меня узнали и обрадовались, но тут же не скрыли своей тревоги. Ведь немцы могли каждую минуту явиться с обыском, и если меня найдут, то снесут всю деревню. Чтобы их успокоить, я обещал вскоре их покинуть. Я им рассказал вкратце обо всем, что со мной приключилось после нашей разлуки. А в конце рассказа спросил их:
— Вы слышали прошлой ночью сильный взрыв?
— Да, — ответили они.
— Так вот! Это был мой взрыв! — заявил я не без чувства гордости.
Друзья меня накормили, но, видя мою крайнюю усталость, предложили немного прилечь, а сами стали дежурить по очереди снаружи хаты, чтобы успеть в случае опасности предупредить о появлении немцев. Но как только я прилег, я тотчас заснул и проспал до самого утра. Разбудив меня, старик Емельянов дал мне сумку с продуктами и компас и, указывая на компас, сказал:
— Иди по этому курсу и дойдешь до своих!
Я был так тронут добротой старика и особенно его словами «до своих», что крепко обнял его и поцеловал. Я распрощался со своими верными друзьями и ушел ободренный.
После четырех дней очень утомительной и полной тревог ходьбы по лесам и болотам я, наконец, вернулся назад к партизанам. С неописуемым восторгом и радостью я был встречен своими товарищами-партизанами, которые уже считали меня погибшим.
За эти прошедшие дни ситуация на фронте значительно улучшилась в нашу пользу — Красная армия подошла к станции Дно, всего в 20 километрах от Порхова. Гул артиллерийской канонады совсем отчетливо доносился и до нас. Можно было со дня на день ожидать нашего соединения с Красной армией.
Фашисты стали спешно отступать по всем дорогам. Задачей партизан было всеми силами мешать этому отступлению, что мы и делали.
Через пару дней, 28 февраля 1944 года, мы увидели наших советских солдат с танками. Наша встреча была восторженной, трогательной, братской.
В ближайшие дни армия пошла вперед, а мы, партизаны, оказались в тылу. А ведь война еще не закончилась, враг еще был на нашей советской земле. И мы, партизаны, попросили командование зачислить нас в ряды армии. Просьба, конечно, была удовлетворена, наш отряд зачислили в противотанковый истребительный дивизион, и я стал наводчиком 45-миллиметрового орудия. Нас направили в район Эстонии. Там мы участвовали во многих боях. Я получил звание ефрейтора. Через несколько месяцев наш дивизион был переброшен на финский фронт, к «линии Маннергейма»[160].
160
«Линия Маннергейма» — система долговременных укреплений на Карельском перешейке, в 32 км от Ленинграда. Сооружена Финляндией в 1927–1939 годах при участии немецких, английских, французских и бельгийских военных специалистов. Названа по имени военного деятеля фельдмаршала К. Г. Маннергейма. Имела общую протяженность 135 км и глубину до 90 км, насчитывала более 2000 деревоземляных и долговременных огневых сооружений. Советские войска дважды прорывали «линию Маннергейма» — в советско-финляндскую войну 1939–1940 годов и в Великую Отечественную войну (1944 год).