— Военнопленный! — начал я строго, не поднимая, однако, головы. — Ваша фамилия?
— Келлерман, — последовал негромкий ответ.
— Имя?
— Ганс.
— Место рождения?
— Кельн.
— Профессия?
— Штудировал право.
— Где?
— Там же, в Кельне.
— Чин ваш?
— Ефрейтор.
— В каких частях служили?
— В пехоте.
— Имеете ли специальную военную профессию?
— Нет, военной профессии не имею.
— Ну, вот что, хватит врать! Вас, кажется, предупредили, чем это пахнет! — выпалил я, и собственный голос показался мне каким-то чужим, неестественно огрубевшим. — Имейте в виду! Наша разведка располагает исчерпывающими сведениями о каждом из вас в отдельности, и если сейчас вы чистосердечно не признаетесь, то немедленно после допроса будете расстреляны. Так вот, слушайте. Нам известно о вас персонально следующее: ваша фамилия — Рейншюссель, имя — Арнольд, вашего отца зовут Теодор, родились вы не в Германии, а в Латвии, в Риге, в 1922 году. Нам известны даже улица и номер квартиры — Лачплеша, 21—4. Мы знаем не только о вас лично, но и о ваших родителях, что они ежегодно ездили в Тильзит продлевать германское подданство, и даже о вашей бабушке, фаворитке императора Вильгельма II, что она умерла в 1939 году, когда вы из Риги эмигрировали в Померанию. Ваша бабка тогда от волнения скончалась в порту на трапе парохода «Штойбен». Да и все остальное для нас не секрет…
Арнольд побледнел, как полотно, на его лице не осталось ни кровинки. Казалось, этот здоровяк-верзила вот-вот упадет. А я вошел в такой раж, что уже не замечаю недоуменного взгляда командира, в нетерпении ожидавшего перевода моей тирады. Мы договорились, что он будет задавать вопросы мне, а я их буду переводить пленным. Но я уже совершенно этого не придерживался и продолжал:
— Имейте в виду, мы предупреждаем вас в последний раз! Нам слишком многое известно о всех вас троих, знайте, что ваша жизнь теперь исключительно в ваших собственных руках! Ну как? Будете говорить?
— Да, я расскажу, только сохраните мне жизнь, — пролепетал Арнольд.
— А вы приготовьтесь! — пригрозил я двум остальным, прервав Арнольда.
Арнольд, как говорится, «раскололся», как стеклышко. Он был, оказывается, радистом, хоть и невелик чином, но шифровал и передавал команды о дислокации и перегруппировках частей — это тогда командованию немало пригодилось. Он рассказал, кроме того, что на этом участке фронта против нас действуют в основном курляндские немцы — прибалтийские фольксдойче[174], среди них много обмороженных, они очень страдают тут от непривычных холодов. В заключение он снова спросил, оставят ли его в живых после этих правдивых показаний.
— Ваша жизнь не представляет для нас никакой ценности! Посмотрим! — продолжал я над ним измываться, — послушаем, как другие будут разговаривать.
Допросы окончились глубокой ночью. Я был совершенно без сил. Уже до этого не спал несколько ночей подряд — всё тревоги и подъемы, то бежим к орудиям, то опять вахта.
— Уведите пленных, утром переправьте их в лагерь, только примите все необходимые меры предосторожности! — приказал командир сопровождающим, а мы еще надолго остались анализировать материалы допроса, готовить отчет командованию.
— Что будет с ним? — мучили меня угрызения совести. Переправлять пленных сейчас очень опасно. Немцы простреливают все наши подходы. У нас с тылом поддерживается связь только через единственную дорогу. Попадут под горячую руку и уложат их, как пить дать, «при попытке к бегству». Ну и пусть! Это им будет за моих родителей и сестру! Но тут же другой голос мне возражает: «…но это же Арнольд! Розовощекий Нольдик! Видела бы его сейчас его мама!» И на меня, будто видение, устремляются добрые глаза, и я уже слышу ласковый голос на лестничной клетке: “Bubi, mein lieber Knabe, hier ist ein frischer Kuchen…" («Буби, мой милый мальчик, вот тебе свежий пирожок»).
Нет, я не сделаю этого! Пусть надо мною будут смеяться как угодно, я все равно никому из наших этого не расскажу. Да они это и не поймут, только засмеют меня за сентиментальность.
После того что немцы совершили, каждый из наших солдат готов был любого немца растерзать на куски и, наверное, был бы прав. Но я должен сопровождать моего фрица до самого лагеря, спасти моего «Бисмарка». Пусть он когда-нибудь, если выживет, расскажет об этом своей сестре Зиге и маме… Пусть они знают, вспомнят, что был такой Буби…