Пошли мы к Вушкану Владимиру[34]. Почему к нему? Я, будучи уже взрослым, спрашивал родителей. Прежде всего, он жил на хуторе на окраине Прейли, жил один (жена от него ушла и с сыном жила в Риге), он был поляк, работал до войны директором спиртового завода, дружил с моим дедом. Мой дедушка, Казриел Каган, был лучшим портным в Прейли, и Вушкан шил у него. Они были в хороших дружеских отношениях. Вушкан нас впустил и сказал, что у него уже прячутся другие евреи. Это были Гаккер — хозяин ювелирного магазина в Прейли, два брата Осбанда (старшего звали Шмул Лейб, второго — не помню, как) и Файвиш Шафир, мамин двоюродный брат. Дом Вушкана был двухэтажный, сложенный из крупных камней. Первый этаж был нежилой, хозяйственный.
Там были загон для свиней, стойла для лошадей, хранилась техника (косилка, сеялки и прочий сельхозинвентарь), там же было хранилище для картофеля — так называемый «засек», как это называется в Латвии, и примерно треть площади первого этажа была занята под хранение сена и соломы для скота на зиму. Второй этаж был жилым, но я его помню плохо, так как нам туда заходить было запрещено; а выше был чердак, большой и очень грязный. Со второго этажа на чердак вела большая приставная лестница, и, когда летом мы прятались на чердаке, лестницу мы поднимали за собой наверх. Я помню этот первый этаж и чердак, как свои квартиры, в которых мне приходилось жить, потому что там прошли три года моей недетской жизни, хотя по возрасту я был еще ребенком.
Я попытаюсь объяснить, как было устроено наше убежище.
Часть сена убрали от стены, образовав яму в четыре-пять квадратных метров. К этой яме по полу вел лаз. Когда нужно было вылезти, сено из лаза втаскивали в яму, а когда влезали в нее, вход в лаз затыкали сеном изнутри.
Зимой на каменной стене в яме был постоянный слой изморози. Это было наше убежище. Зимой мы прятались в этой яме, а летом на ночь поднимались на чердак.
Итак, мы пришли к Вушкану, и первым его вопросом был: как мы ему заплатим за то, что он нас спрячет? Перед началом расстрелов родители закопали у дедушки на огороде все драгоценности, которые были у нас и у деда. Они объяснили Вушкану место, где это было спрятано, и он в очередную ночь пошел, нашел это место и все выкопал. Таким же образом с ним рассчитались и остальные. Я до сих пор не могу понять, чего в этом человеке было больше — мужества или жадности. Ведь он рисковал своей жизнью! Я думаю, что он был глубоко убежден, что война закончится в течение трех-четырех месяцев и немцы войну проиграют, а он останется при большом богатстве, полученном от всех нас, да еще со славой спасителя. По натуре он был очень тщеславным человеком.
Примерно через месяц в убежище умер ювелир Гаккер. Мужчины вырыли ночью за домом яму и похоронили его.
Первый месяц Вушкан кормил нас, но в один из дней он пришел и объявил, что больше кормить нас не будет, так как не может покупать столько продуктов. Это уже заметили в городке и стали спрашивать, не прячет ли он кого-нибудь.
Буквально через два-три дня после этого разговора он сказал нам, что у него ожидается обыск. Кто-то в городке все-таки донес на него. Об обыске его предупредили (скорее всего, это была его родная сестра, которая работала переводчицей в гестапо, а может быть, еще кто-нибудь). И этой же ночью мы все должны были уйти. Но куда?!
Нам некуда было идти, и мы пошли в синагогу. Она была расположена в центре городка, и это решение выглядело полнейшим безумием. Но кто мог нам помочь и спасти? Единственной надеждой был Бог, и это был Его Дом. Мы забрались ночью на чердак синагоги и там просидели двое суток. Днем в нее заходили, разбирали пол на доски. Нас мог выдать малейший звук или шорох. Но Бог не выдал нас. Через двое суток ночью мы выбрались из синагоги и пошли обратно к Вушкану. Он впустил нас. В доме все было перевернуто верх дном. Обыск действительно состоялся и, если бы мы не ушли, нас бы, конечно, нашли и расстреляли вместе с Вушканом.
Наступала зима, еды не было, одежды тоже. Нам угрожала голодная смерть. Оставался единственный выход — ходить по ночам воровать еду. И это при нашем-то положении — ведь стоило нас кому-то заметить, не только поймать, и это был бы наш конец. Кто жил в довоенной провинциальной Латвии, знает, как устроена латышская деревня — там люди живут хуторами, т. е. отдельными, отдаленными друг от друга участками. Как правило, к жилому дому прилегают отдельно стоящие сараи, кладовые и бани. В этих сараях и кладовых хранятся зимние запасы еды — картофель, овощи, зерно предыдущего урожая и семена для следующего посева. А летом в колодцы на ночь опускают бидоны с молоком, чтобы не скисало. Вот эти сараи мы и посещали по ночам и приносили что-нибудь, когда удавалось найти. Когда взрослые уходили воровать, мы с братом оставались одни, потому что каждый забирал себе то, что смог принести. Что мог один папа принести на четверых? И мама уходила вмести с ним. И никто не знал, вернутся они или нет в очередную ночь. А если они не вернутся, то мы с братом будем обречены. Я представляю себе, с каким сердцем отец и мама уходили в эти страшные ночи, оставляя нас с братом. Много лет спустя, будучи уже взрослым, я понял, сколько мужества было в этих людях! Я преклоняюсь перед ними и их памятью. Я в неоплатном долгу перед ними.