Расстрел евреев. Акция в Ивангороде. Снимок найден у немецкого солдата. Фотография из Архива Яд-Вашем, Иерусалим.
Так с детских лет я стал драчуном, а потом и борцом против ненавистных антисемитов в Советском Союзе, с которыми сталкивался на протяжении всей своей жизни — от мальчишек-хулиганов на улицах до почтенных учителей-расистов в приемных комиссиях вузов, демагогов-партийцев в советских отделах кадров, не принимавших на работу из-за «пятой графы»[2], и многих-многих других.
Уже взрослого меня особенно травмировал советский государственный антисемитизм, который проявлялся по отношению к еврейским жертвам нацизма, к памяти мертвых, не способных из могил заявить свой протест распорядителям бесчисленных заброшенных, оскверненных яров и рвов, извратителям и укрывателям страшных исторических фактов.
В ответ на такую политику советских властей в начале 60-х годов мы организовали в Риге полулегальную инициативную группу для сбора, систематизации и распространения правдивых документальных свидетельств о еврейской Катастрофе.
Беседуя с чудом выжившими свидетелями, я мысленно уносился на десятилетия назад и словно заново проходил с ними их страшный путь, переживая все ужасы, испытанные каждым из шести миллионов, ушедших в вечное небытие.
Поведанное я старался зафиксировать максимально точно, факт за фактом, ничего не упуская. За отдельными исключениями, документальные материалы переданы в форме повествования от лица свидетеля. Все они были собраны мною в Риге с 1963 по 1969 год и легли в основу этой книги очерков.
Здесь поведана только ПРАВДА.
ЯМА В ПАВЛОВИЧАХ
Вспоминает Евгения Гуральник
Часть I
Я вам расскажу о яме… Я выползла оттуда одна. Мне суждено было жить, остаться единственным свидетелем и поведать о случившейся трагедии.
Родилась я на Украине, в Новоград-Волынске[3], и к началу войны в 13 лет окончила шесть классов.
4 июля 1941 года вся наша многочисленная семья на двух подводах в длинном обозе новоград-волынских беженцев направилась на восток — прочь от наступающего врага. Не доезжая до пылающего в огне Житомира, мы попали под сильную бомбежку. Всем приказали бежать в лес, подальше от шоссе. Немцы отбомбили, и стало сравнительно тихо. Мы вернулись к нашим тяжело нагруженным лошадям. Собрались все, кроме отца — он все не появлялся…
Мы ждали его у дороги, много раз обегали все окрестные чащи, осматривали еще и еще раз все ямы, канавы, строили всевозможные догадки о причинах его исчезновения. Лишь после войны я узнала, что, заблудившись в лесу, отец пошел в противоположную сторону и оказался у своих, в другой части Житомира. Затем, уже в Кривом Роге, ежедневно искал нас в толпах беженцев, ждал у пристани и там же, на берегу, вскоре скончался от горя, полагая, очевидно, что мы все погибли при бомбежке.
Целых три дня мы провели в Житомире в ожидании и поисках отца. Это потерянное время нас и погубило. Оставаться далее было бессмысленно, и проселочными дорогами мы пустились в дальнейший путь. На третью ночь добрались до местечка Павловичи[4], где позднее на моих глазах разыгралась кровавая трагедия. Мы подъехали к первому же дому в начале села — там жили евреи. Лошадям нужно было дать передохнуть, а утром решено было ехать дальше, на Киев. На рассвете Яша, муж моей сестры Зины, первым поднялся и хотел было пойти к лошадям в поле, но тотчас же вбежал назад в страшном смятении — приближались немецкие мотоциклисты. Все попрятались по погребам. Мы припали к окнам.
Поднимая тучи пыли, колонна немцев на мотоциклах с оглушительным ревом и скрежетом остановилась в начале села, почти рядом с нашим домом. Дочь моего брата Дина хотела было перебежать улицу, чтобы предупредить нас, но в этот миг вскочивший с сиденья мотоциклист сбил ее с ног. Подбежали еще несколько немцев и все вместе начали избивать ее. Увидев это, ее мать кинулась на помощь. Немцы набросились и на нее, продолжая избивать обеих резиновыми дубинками и сапогами, сбили с ног, топтали почти безжизненные окровавленные тела. Кругом стоял оглушительный лай собак. Это была наша первая встреча с немецкими фашистами.
Вскоре немецкие мотоциклы вновь взревели, и колонна направилась в сторону станции Фастов[5], оставив за собой столб пыли и ужас в наших душах. Мы подобрали с дороги бесчувственные тела родных, а остальные наши спутники-беженцы собрались во дворе посоветоваться — ехать ли дальше и куда, или же оставаться здесь. Большинство решили вернуться в свои родные места: если умирать, так у себя, в своем доме. Мы с мамой и сестрой остались в Павловичах, а брат с семьей и весь обоз повернули обратно.
2
«Пятая графа», или «пятый пункт», — в «Листке по учету кадров», заполнявшемся всеми поступавшими на работу на предприятия или в учреждения СССР, содержал сведения о национальности.