К осени 1941 года фашисты сгоняют всех евреев в гетто — в огороженный район улиц Маскавас, Лудзас, Садовникова[47]. Жану было поручено забирать ежедневно по утрам из гетто группу евреев, приводить на работы в амбары Люфтваффе и следить за ними. Благодаря этим обязанностям он получил возможность встречаться с заключенными в гетто, он помогал им продуктами, лекарствами, иногда приводил знакомых к себе домой, чтобы они переждали тревожное время накануне облав. Это было опасно и непросто, но ему это удавалось, так как в гетто поначалу не было строгого учета заключенных: людей, вернувшихся с работ по вечерам, стражники у ворот не проверяли поименно. Главное, чтобы общее количество рабочих в группе не изменилось по сравнению с утренним счетом.
Жан иногда подбирал своих дружков-латышей, нацеплял желтые звезды на их одежду и доукомплектовывал ими свою поредевшую группу, а затем эти парни, незаметно сняв звезды, в суматохе, царившей у ворот, выходили из гетто уже как «арийские» сопровождающие групп. Рассказывают, что однажды из-за отсутствия одного заключенного в своей группе Жан прицепил желтую звезду на свою одежду, и его группа вошла в гетто без сопровождающего, зато в полном составе.
Работая в Красных амбарах, Жан знакомится и завязывает дружбу с шоферами из Люфтваффе Карлом Янковским и Жанисом Бриедисом, которые впоследствии оказывали ему неоценимые услуги в транспортировке многих беглецов из гетто.
Однажды в сентябре 1941 года шуцманы выследили Жана и учинили очередной налет на его дом. В ту ночь он оставил у себя давнишнего приятеля Хаима Смолянского, который повредил накануне в амбарах ногу и еле передвигался. Около трех часов ночи громко залаяла и начала метаться собака. Жан подошел к окну и увидел, что дом окружен шуцманами, вооруженными автоматами. Ворвавшись в дом, они начали обыск.
— Кто это? — раздался яростный окрик главаря, заметившего Хаима Смолянского, прикинувшегося спящим и уткнувшегося лицом в подушку.
— Это мой сын! Не трогайте его, у него плохо с ногой! — вступился Жан.
Бандит сдернул одеяло и пинками растолкал Смолянского.
— Ты что, считаешь нас идиотами! — взревел он.
— Хорош жидовский сын, старше отца! Сейчас мы тебе покажем, как прятать евреев! — и щелкнул затвором пистолета.
Плохо дело, понял Жан.
— Может, поговорим, что ссориться по пустякам, — миролюбиво сказал он и мигом поставил на стол бутылку шнапса[48]. — Из старых запасов! — не теряя самообладания, добавил Жан и выдавил улыбку.
— Выпить можно, но это тебе не поможет! — усмехнулся полицай.
Нализавшись и прихватив кое-что ценное из вещей, полицаи вытолкали Жана и Хаима из дома и потащили их к 11-му полицейскому участку.
— В полиции нас встретили двое шуцманов в матросской форме, — рассказывал об этом эпизоде участник этих событий Хаим Борисович Смолянский. — Один из них, вероятно, главный, тут же вынул пистолет и готов уже был разрядить в меня, но Жан вмиг бросился передо мной, заслонив своим телом, и крикнул что было силы:
— Стой! Прежде чем убить его, убей меня, гад! Ты не знаешь, что это за человек! Это мой рабочий, и я за него отвечаю перед немцами!
Такого в полиции себе еще никто не позволял. Шуцман-главарь от неожиданности оторопел, матерно выругался и приказал бросить их обоих в камеру.
На другой день Жана вызвали на допрос, но в камеру он больше не вернулся. Шуцманы его выпустили — он сумел их подкупить. Все они были падки на взятку — на деньги, водку, драгоценности. Тем же способом через несколько дней Жан вырвал из рук полицаев и Смолянского. В гетто это казалось чудом: после ареста обычно никто из полиции не возвращался…
Жан умел в нужные моменты прикидываться приятелем коллаборационистов. Свободно владея разговорным немецким, он мог вовремя употребить жаргонное словечко или отменно выругаться.
Однажды осенью 1941 года молодой паренек Пинхусович из группы Жана в Красных амбарах выскочил из склада на рынок, расположенный рядом, чтобы наскоро обменять какую-то вещь на продукты, но его схватили двое верзил-шуцманов в штатском, готовые тут же учинить расправу. Это увидели другие работники амбаров и кликнули Жана. Сломя голову Жан бросился к рынку, схватил Пинхусовича и начал осыпать его оплеухами и пинками, сопровождая все это отборной немецкой руганью:
— Я с тобой сейчас разделаюсь! Костей не соберешь, сукин сын! Будешь знать, как нарушать порядок!
47
Начальные границы Рижского гетто («большое гетто») проходили по улицам Лачплеша, Екабпилс, Католю, Лаздонас, Лиела Кална, Лаувас, Ерсикас и Маскавас (Латгалес).