Нас высадили в том самом поле, где мы выкопали большую яму, якобы для свеклы. Оказалось, она была приготовлена для нас. Поле кругом было оцеплено эсэсовцами и украинскими полицаями с собаками-овчарками. Обезумевшие люди метались, рыдали. Стоял невыносимый вопль, истошный стон. Каратели били нас прикладами, дубинками, сапогами — приказали всем раздеваться. Я в истерике кричала и не давала матери раздеться, отталкивала ее назад от двигающихся к яме обнаженных людей.
Под градом ударов, пинков, припав к земле, цепляясь за траву и кустарник, мать как одержимая шептала слова молитвы Кадиш[17]. В те дни был ёрцайт[18] — день памяти по ее братьям, убитым петлюровцами в 1919 году. Рыдая, она умоляла братьев быть заступниками за ее детей, остановить руки палачей, спасти нас. Кто знает, может быть, голос ее и был услышан — она была очень набожна.
Прибыли еще три машины, набитые людьми, в одной из них стояла моя сестра Зина. Мать, увидев ее, распростерла руки и крикнула:
— Иди сюда, Злата! Видишь, мы выкопали себе яму. Десять дней копали на морозе! Говорила же я тебе — это для нас!
Сестра молча подошла, посмотрела на нас странным, безразличным взглядом. Мне показалось, что она нас не узнала, быть может, уже тронулась рассудком. Зина молча разделась и, не глядя на нас, даже не попрощавшись, пошла по лестнице вниз — в могилу.
Плач и крики детей, истеричные рыдания и вопли женщин, стоны мужчин, выстрелы палачей и лай разъяренных псов — это было чудовищное зрелище. Один старик из Бердичева перед ямой выпрямился и со жгучей ненавистью выкрикнул:
— Все равно вы здесь будете лежать вместе с нами, мои сыны вам за нас отомстят!
Короткая автоматная очередь сбросила его в пропасть. Какая-то молодая женщина спрятала маленького ребенка под кустом, в стороне, около польского кладбища, а сама побежала к яме, чтобы отвлечь внимание. Но собака-ищейка тут же побежала по следу, схватила малыша за кофточку и в зубах притащила к яме. Над ямой, в зубах у собаки, ребенка и пристрелили. К яме пригнали двух светло-русых юнцов. Мать, учительница местной школы, цепляясь за сапоги палача, умоляла пощадить детей, объясняя, что они русские, от русского отца — он был тут учителем, его все знают.
— Убейте меня, но их пощадите! — безумно кричала учительница-мать.
— Смотри! Вот какие дети будут у русских отцов! — гримасничая ответил полицай и на глазах матери их застрелил.
Многие мужчины перед смертью проклинали палачей, плевали им в лицо. Одна женщина на валу перед ямой нечеловеческим голосом кричала, прижав к себе маленького сына и дочку лет десяти. К ней подбежал каратель и выстрелил в ребенка. Женщина упала как подкошенная, словно выстрелили в нее. А девочка все продолжала теребить мертвую мать и кричала:
— Смотри, мама, братика застрелили! Мама, смотри!..
Тогда палач схватил девочку, с силой бросил на землю и вонзил ей в висок шпору кованого сапога. Она покатилась под горку вниз, в яму, вся заливаясь клокочущей кровью.
Вокруг образовались большие горы одежды, обуви, тряпья. Несколько карателей грузили их в машины, а запомнившийся мне Иван Горпыно кричал, требовал быстрей раздеваться, подталкивал и пинал людей, ворошил то одну, то другую кучу, что-то выискивая для себя.
Перед нашей очередью спуститься голыми вниз, в яму, убили женщину из Биробиджана. Накануне ночью она родила, и ее одну, еврейку с новорожденным ребенком, выгнали из родильного дома и почти голыми привезли на бойню. Эсэсовец на глазах затравленной толпы схватил голого малютку за горлышко, высоко поднял, придушил и с размаху бросил в яму. Крик ужаса пронесся по страшному полю. Молодая мать потеряла сознание, ударом сапога ее столкнули вниз.
На тех, кто не раздевался, натравливали собак. Овчарки, с остервенением рыча, рвали в клочья одежду, вгрызались в тело. Палачи хорошо подготовились к этой кровавой работе, все продумали, видимо, им это было не впервой!
Моя мать до боли ухватилась за меня и не отпускала. Сзади напирала толпа. Я с безумным криком прыгнула с лестницы на голые спины трупов вперемежку с еще живыми людьми. Один эсэсовец расхаживал по яме и пристреливал раненых, а нам приказал лечь головой вниз.
17
18
Идиш букв, «годовщина». Отмечаемая, согласно еврейской традиции, годовщина смерти близкого родственника.