8 октября 1943 года, накануне Йом-Кипура, с 4 часов утра всех евреев-либавчан под сильным конвоем погнали из гетто на железнодорожную станцию. Там их уже ожидал товарный состав. Несколько шуцманов перед посадкой в вагоны носились с ведрами, куда заставляли под дулом пистолета складывать часы, кольца и прочие драгоценности. Я уже имел опыт и хорошо понимал намерения бандитов, поэтому вместо сборов в дорогу занимался тем, что безжалостно уничтожал вещи, ломал мебель, бил посуду и пр., — я был абсолютно уверен в том, что мы едем навстречу смерти.
В пульмановский вагон втиснули человек 40, со скрежетом закрылась дверь, и громко звякнул засов. Снаружи еще доносились заключительные приказы и рапорты стражников о количестве людей в вагонах. Вскоре стража ушла, шум стих, растворившись в частых гудках паровозов, и, наконец, состав тронулся, унося нас навстречу зловещей неизвестности — большинству предстояло погибнуть в бесконечных селекциях, от голода, мук, болезней и бомбежек, напоить кровью ямы в Риге, Германии, Польше, превратиться в пепел и дым крематориев…
Почему-то в пути латыши-эсэсовцы, охранники вагона, заподозрили нашего отца в том, что он везет с собой много денег и золота, — якобы за стенкой у буфера они слышали его разговор об этом. На одном полустанке полицаи ворвались к нам в вагон, угрожая отцу отцепить вагон, расстрелять его самого и всех его родственников, если он не отдаст ценности. Не добившись ничего угрозами, бандиты начали обыскивать наши узлы. Ничего они, конечно, не нашли, но зато издевались в течение оставшегося пути, не переставая пугать отца расстрелом на следующей же остановке
Припадая к щелям в обшивке вагона, мы с тревогой поминутно проверяли, везут ли нас действительно в Ригу или сразу куда-нибудь на расстрел, в газовые камеры, душегубки. Но здравый смысл убеждал, что убить нас могли и в Либаве. Не станут же мастера-палачи стесняться местного населения. После убийства многих тысяч евреев, что им стоило уничтожить еще каких-то несколько сотен!
Позади оставались знакомые станции, поезд медленно, но неуклонно тащился в рижском направлении. Становилось темно, наступала Судная ночь, пришел Эрев-Йом-Кипур[113]. Люди начали поститься. Мужчины стали в кружок, образуя миньян[114], и стали молиться. Хаим Эйдельман запел Кол-Нидрей[115], заполнив вагон мелодией боли и страданий вечно терзаемого народа, звучавшей в ту ночь как реквием по павшим и живым, идущим на казнь. Из воспаленных глаз струились горькие слезы, вызванные из глубины души возвышенными, неземными словами святой молитвы. Мы словно произносили по себе заупокойный молебен Кадиш. Глубоко за полночь нас привезли в Ригу, в прославившийся уже своей жестокостью, печально знаменитый концлагерь Кайзервальд.
Рига, 1965–1966 годы
III. Могикане Рижского гетто
Вспоминает Роза Нибург
Еще не открылись засовы вагонов, а снаружи уже доносилась площадная немецкая ругань и разноголосый крик, тонувший в сплошном лае свирепых овчарок. Мы замерли в гробовом молчании, в ожидании чего-то неимоверно страшного, всем существом прислушиваясь к происходящему по ту сторону вагона. Когда дверь распахнулась и нас стали выгонять на голое, покрытое росой поле, сразу возникла единственная мысль — здесь нас будут расстреливать. Эсэсовцы выволакивали стариков, больных, во всю силу работая нагайками, сапогами, чем попало. Особенно доставалось тем, кто не успел быстро покинуть вагоны, — несчастных нещадно стегали, сгоняя в длинную колонну. Вдруг я увидела, что в воздух полетела коляска с пожилой парализованной женщиной. От удара при падении больная скончалась на месте, издав короткий душераздирающий вопль. Эшелон опустел. Наша колонна, оцепленная охранниками и эсэсовцами с овчарками, тронулась в осеннюю тьму. После недолгой ходьбы по дорожке вдоль полотна нас, наконец, привели к месту назначения — центральному рижскому концлагерю Кайзервальд. По команде мы остановились. Ожидавшие либавскую колонну блоковые[116] старосты разделили нас на небольшие группы и развели на ночь по холодным, грязным и вонючим баракам.
114
Миньян — кворум, необходимый для произнесения определенной молитвы, который составляют десять совершеннолетних (в религиозном смысле), т. е. достигших 13-летнего возраста еврейских мужчин.
115
Кол Нидрей (др. — евр. букв, «все обеты») — вечерняя молитва в Судный день, с которой начинается богослужение по этому случаю.