В день нашего прибытия Фруму Бан пришел проведать двоюродный брат ее погибшего мужа, по имени тоже Иосиф Бан. Это был человек кристальной чистоты, редкой доброты и честности. Светлая память о нем для меня священна до гроба. Месяц спустя после нашего прибытия в Ригу он вывез Авиву из гетто и этим спас нас обеих.
Иосиф Бан был совершенно одинок. В первой, или большой, акции зимой 1941 года в Риге он потерял свою семью — жену, двух взрослых дочерей и тринадцатилетнего сына. Бывший бундовец[118], он был когда-то идейным врагом моего мужа Абраши, принципиально не здоровался с ним, — они, что называется, были «на ножах», а теперь былые довоенные воспоминания, старые наивные идейные распри растрогали его до слез, всколыхнули его израненную душу. Он загорелся мыслью помочь нам спрятать Авиву у надежных людей, а заодно спасти еще нескольких детей.
Нас распределили на жилье в каком-то небольшом одноэтажном домике, и мы, человек 10 либавчан, направились к своему новому пристанищу. На улицах было безлюдно, пустовало много домов, в беспорядке под открытым небом валялись разные вещи — видно было, что гетто доживает свои последние дни. Все готовились к переселению в лагеря на работы, эсэсовцы могли в любой день ворваться в гетто с облавой. Ситуация для всех была очевидна: гетто — это верная смерть, покинуть гетто — это шанс выжить.
В ближайшие дни нас застал очередной аппель. Всех стали выгонять на «блехплатц»[119] — центральную площадь Рижского гетто. Здоровых молодых отделяли для работ в лагерях и казернациях[120], всех остальных, не выдержавших «экзамен» селекции, увозили на «обработку». Когда мы стояли в ряду, вытянувшись перед проходящими на осмотр эсэсовцами, сам комендант гетто Рошман подошел и с недоумением уставился на мою шестилетнюю Авиву. Специально для аппеля мы надели ей боты с высокими каблуками, намалевали розовой краской личико, чтобы она казалась взрослее, и приделали из ваты бугорки грудей. Переводя вопросительный взгляд с Авивы на меня, комендант спросил о ее возрасте. Я принялась объяснять ему с жаром, что дочке уже девять лет, она крепкого здоровья, энергично работает и очень прилежна, умеет шить. Рошман еще раз мельком смерил взглядом Авиву, словно проверяя правдивость моих слов, и, ничего не ответив, ушел дальше сортировать людей: на Жизнь или Смерть…
На небольшой площади гетто творился невообразимый хаос, раздавались крики и вопли разлучаемых семей, плач детей, отнятых от родителей. Эсэсовцы и шуцманы с трудом удерживали толпу, ни о каком учете, конечно, не могло быть и речи. Отобранных неработоспособных сразу гнали в машины.
В эти же дни нацисты уничтожили школу в гетто, расстреляв учителя вместе с учениками, имени его я не запомнила. Учитель-рижанин собрал у себя в доме группу сирот. Он не только учил их грамоте, письму и чтению, разучивал с ними стихи и песни, но с помощью друзей из гетто кормил, утешал, ухаживал, заменяя им погибших родителей. В последние дни существования Рижского гетто в беспрерывной цепи облав и селекций этот учитель отказался перейти в какую-нибудь рабочую казернацию и остался неразлучно со своим классом сирот до последней минуты… до расстрела.
В один из вечеров, вскоре после нашего поселения в гетто, к нам пришла Рая Майзель, работавшая в юденрате. Она предупредила, что гетто должно быть очищено в ближайшие дни — таков приказ. Немедленно нужно было решить, что делать с детьми, а самим уйти на работы — другого выбора не существовало. Она показала укрытие на чердаке нашего дома, где можно было отсидеться на случай внезапной акции. Чердак не был связан ни с одним входом. Туда можно было попасть только из прихожей, вскарабкавшись с помощью столов и табуретов к единственному небольшому входному отверстию, закрытому плотно подогнанной крышкой. Главное — не выдать себя неосторожным шумом или детской возней. Авива была смышленой девочкой и в отличие от двух неугомонных малышей-мальчишек понимала меня с полуслова и мгновенно замирала по одному лишь моему знаку.
В 20-х числах октября 1943 года на Рижское гетто обрушилась новая акция. Уже вторую неделю мы сидели взаперти на чердаке в ожидании страшного. В преддверии акции к нам вскарабкались остальные, мы замаскировали следы и притаились, соблюдая полное молчание и неподвижность Моя мать не захотела подняться (да, пожалуй, и не смогла бы физически).
— Все равно я не выживу, — безнадежно твердила она и вместе со старенькой Иммерман осталась внизу, чтобы предупреждать нас о приближении полицаев. При облаве их обеих увели на аппель. Мы видели через щели, как эсэсовцы и шуцманы носились по пустому дому, хлопая дверьми. Не найдя никого, кроме этих двух наших старушек, они выгнали их на улицу к толпе, а сами побежали к следующему дому.
118
Бунд (идиш «союз» — Всеобщий еврейский союз в Литве, Польше и России) — социал-демократическая организация, объединявшая еврейских рабочих и ремесленников западных областей Российской империи; основана в 1897 году в Вильно (ныне Вильнюс). В 1898–1903 и с 1906 года автономная организация Российской социал-демократической рабочей партии, стоявшая на меньшевистских позициях. После Октябрьского переворота в организации произошел раскол: часть членов выступила против советской власти, а часть вошла в партию большевиков. В 1921 году Бунд в России самоликвидировался, а в Польше просуществовал до конца 30-х гг. На территории Латвии до 1918 года организации Бунда существовали в ряде городов, после Бунд действовал как автономная организация в составе Латвийской социал-демократической рабочей партии до 1934 года, когда после государственного переворота в Латвии была запрещена деятельность всех партий.
Так называемя Жестяная площадка — место наказаний и казней в Рижском гетто.