В одном случае мы просили об аудиенции по «важному вопросу», не объясняя, однако, существа дела; в другом — указывали на различные толкования законов в разных областях рейха, приводя конкретные случаи и примеры; в третьем — клялись в верности фюреру, но просили лишь об одном, и так далее и тому подобное в том же духе.
Наконец, после переписки, я добился приема у начальника Латышского легиона Бангерского.
— Хайль Гитлер! — приветствовал я его, войдя в кабинет.
Он ответил мне так же.
— Что вы делаете! — напустился я на него с громкой тирадой, принимая позу и тон немца, переживающего за дела и судьбу Третьего рейха. — Вы вербуете нас в солдаты умирать за Германию на фронтах, а сами грубо разбиваете наши семьи!
После такого вступления я перешел уже спокойно, по-деловому, к нашим прошениям. Бангерский задумался, не стал возражать, видимо, я произвел на него соответствующее впечатление. В конце концов я все же немец, а он только латыш, а это тогда кое-что да значило по новым расовым законам… Бангерский обещал просмотреть наши дела и разобраться и, прощаясь со мной за руку, велел прийти за ответом через две недели. Епископ Гринберг также обещал свое содействие, заверив, что специально по этому поводу будет хлопотать в гебитскомиссариате.
Примерно через две недели меня вызвали в помещение управления города, расположенное на бульваре Райниса, в гебитскомиссариат. Едва услышав о сути моего дела, на меня с возмущением набросился какой-то немецкий начальник (видимо, это был сам гебитскомиссар Альтмайер).
— Смотрите, что творится! Просто безобразие! Из-за каких-то нескольких жидовок меня совершенно завалили бумагами! — он потрясал в воздухе толстой подшивкой и швырнул ее с раздражением на стол. Оказывается, все наши письма из самых различных инстанций, большей частью без всякого просмотра, пересылались в это заведение — специальный отдел при гебитскомиссариате, ведающий расовыми вопросами, фактически, еврейскими делами. Я дал ему выговориться, молча слушая, а затем настойчиво стал доказывать нашу правоту, ссыпаясь на расовые законы, общие для всего рейха, которые я к этому времени тщательно проштудировал. Он же пытался вообще отделаться от проблемы смешанных браков людей из чужого города, т. е. Либавы.
Тем не менее, мы выиграли дело и добились легального проживания наших либавчан в Риге, однако при условии получения ими квартир, вернее, ордеров, в «Вонунгсамте» — жилищном отделе города.
Либава считалась у нацистов уже «юденрайн» (чистой от евреев), и потому юридически, как я понял, они боялись ставить эти вопросы перед высшим берлинским начальством.
Путем хитросплетенных махинаций, с помощью знакомых и за крупные денежные взятки мы в конце концов достали восемь фиктивных ордеров и, делясь своим жильем, разместили кое-как наших либавских друзей, оказавшихся в беде. Все последующие годы оккупации мы были с ними единой семьей, и, как только обстановка начинала сгущаться, звонили друг другу, передавая условное предупреждение: «Погода ухудшается…» И сообщение шло дальше по установленной цепи. Услышав такой «прогноз», мы с Женей быстро одевали детей и уезжали ночевать в мою контору на улице Вальню, напротив универмага, чтобы переждать тревожное время.
Особенно я опасался соседа по дому немца Фельдмана, репатриированного из Прибалтики[125] и прибывшего назад с нацистами. Моих детей и жену он совершенно не выносил. Увидев их во дворе или на улице, он уже издалека демонстративно отворачивался, изображая свое пренебрежение к «неполноценным тварям» («унтерменшен» — «недочеловекам»). Он категорически не разрешал своим детям даже близко подходить к моим, как к прокаженным. Одно время Фельдман подыскивал в нашем районе квартиру для своего друга, какого-то военного чинуши. Мы, естественно, могли стать его первой жертвой. Я решил опередить его планы. В течение одной ночи мы до неузнаваемости изуродовали квартиру: налепили черные обои, ободрали потолки, стены, захламили вход, спрятали лучшую мебель. Когда через несколько дней Фельдман поднялся ко мне якобы по какому-то делу, а фактически осмотреть квартиру и обстановку, то открывшийся вид, понятно, оттолкнул его с первого же взгляда, и он потерял в дальнейшем интерес к нашей квартире.
125
Репатриация прибалтийских немцев из Латвии в Германию осуществлялась по инициативе нацистского руководства Германии в октябре — декабре 1939 и в начале 1941 года. Всего из примерно 62 тысяч местных немцев Латвию покинули около 55 тысяч.