Уже ровно час. Приехала машина, очевидно, за нами. Нас, девятерых, снова вывели во двор и построили.
Сам начальник, оберштурмфюрер Зейдль, однофамилец нашего обершарфюрера, решил лично осмотреть заложников — как мы выглядим, хороши ли для бойни. Он спокойно, не спеша, подошел, оглядел нас, смертников, построенных в линейку, и негромко спросил у Фрике:
— Die Jungen wollen Sie vernichten? (Этих молодых вы хотите уничтожить?)
— Ja, die sind faul and schwach! (Да, они ленивы и слабы!) — четко отрезал Фрике.
Я вдохнул, затаил дыхание и демонстративно выдвинул вперед свою широкую грудь — как бы в ответ на утверждение Фрике.
Зейдль недовольно поморщился — он, оказывается, терпеть не мог лжи своих подчиненных.
— Wievel kannst du tragen? (Сколько ты можешь нести?), — неожиданно спросил он у меня.
— Zirka zweihundert Kilo! (Примерно 200 килограммов!), — не раздумывая, ответил я Зейдлю, хотя достаточно было поднять всего 100 килограммов — это лагерный «ценз» на жизнь, мера здорового человека.
— Er lügt! (Он врет!), — перебил меня Фрике с плохо скрываемым страхом перед начальством.
— Aufladen! (Нагрузить!), — коротко приказал Зейдль, едва взглянув на него.
Если я не выдержу, сорвусь — конец. Сегодня же меня не будет, да и остальных проверять не станут, тогда прав будет Фрике. Он сейчас только это и хочет доказать. Я должен непременно выиграть, я здоровее других и не зря, рискуя жизнью, ловко воровал у немцев колбасу и консервы со склада. Это должно спасти меня сейчас.
Пока по приказу Зейдля взвешивают груз — два мешка муки по 100 килограммов — и отмеряют 25 шагов, я туго затягиваюсь поясом и вспоминаю свой давний спор в лагере Спилве[136] с еврейским доктором из Литвы — я выиграл у него четыре пачки махорки, подняв четыре мешка с цементом по 50 килограммов. Я знал свою меру, вот почему так уверенно отрапортовал Зейдлю о 200 килограммах.
Принесли мешки. Звучит команда. Это старт. Я начинаю экзамен на жизнь. Широко расставляю ноги, думаю только о равновесии — сейчас взвалят груз. Один мешок есть. Вот и второй. Глухо закряхтев под тяжестью второго мешка, я выпрямляюсь и, осторожно переступая, трогаюсь. Только бы не споткнуться — второй попытки не будет. Иду. Еще шаг, еще один, обливаюсь градом пота, смотрю только под ноги, уже и черта. Поворачиваю назад.
На площадке гробовая тишина. А для меня решается вопрос — жить или нет. Вот и финиш. Боюсь сбросить мешки. Могут не засчитать.
— Идти мне дальше? — спрашиваю, пытаясь из-под мешков бросить хоть беглый взгляд на начальника, уловить выражение его лица.
— Genug! (Достаточно!), — слышу я и, не спеша, чтобы не испортить впечатления, разгружаюсь.
— Наи ab von hier! (Убирайся вон отсюда!), — кричат мне, и я понимаю, что оставляют жить…
Мои товарищи по приговору должны пронести по 100 килограммов — один мешок, это минимум. Борьба за жизнь продолжается.
У ворот около машины стоят, покуривая, четверо латышей. Они приехали за нами, чтобы выполнить черную работу — убить и закопать. А пока что они с интересом наблюдают за «спортивной игрой», весело перебрасываются отдельными словечками, видимо, держат пари.
Спектакль окончен, все выдержали экзамен. Обершарфюрер Фрике озабочен, мечется около Зейдля, что-то объясняет. Нам он, конечно, этого не простит, отыграется в другой раз.
Нас, девятерых заложников, распускают по баракам, а машина у ворот гулко заводится, и четверо активистов «нового порядка» уезжают ни с чем.
Позднее мы узнали, что эта машина после нас поехала в концлагерь Кайзервальд, там погрузили десять пожилых евреев и увезли на расстрел. Немецкий порядок был соблюден…
АКЦИЯ В ЛОБЕЛЕ
Вспоминает Вильгельмина Путриня
Однажды, в середине июля 1941 года, я по обыкновению пошла в Добеле. Мой хутор был в нескольких километрах от города, где стоял густой дым, и я подумала, что это пожар. Покупая газету и открытки, я обратилась к продавцу почтового киоска, расположенного на центральной улице:
— Что это горит в городе?
За него ответила какая-то прохожая:
— Это горит синагога. Сегодня расстреляли всех жидов, наконец-то избавились от них, какой прок от их молельни!
Меня охватили ужас и смятение, когда я представила эту бойню. У меня было много хороших друзей среди добельских евреев, со многими я ходила в школу, дружила с детства.
136
Спилве — район лугов в нижнем течении Даугавы (Западной Двины), на левом ее берегу, где с 20-х годов существовал аэродром. Работавшие там евреи-узники были размещены неподалеку, в помещениях Ильгюциемсского пивоваренного завода.