Краузе чудовищно жесток, он садист от природы. У него кошачьи повадки — сперва поиграет с жертвой, попавшейся ему в когти, поиздевается, обнадежит, а потом собственноручно расстреляет.
Во время расстрела еврейской службы безопасности гетто в 1942 году одному парню, Дамскому, чудом удалось сбежать с площади, и он скрывался в подвале одного из домов в гетто, где находился тайник с оружием. Его школьный товарищ Виля Кан снабжал его едой и всем необходимым, одновременно пытаясь найти для друга убежище где-нибудь на «арийской» стороне. Все-таки через несколько дней Краузе каким-то образом обо всем пронюхал, нагрянул с облавой и настиг обоих. Беглец был немедленно расстрелян, а Вилю Кана Краузе привел в комендатуру гетто и посадил в бункер для дознания. Как позже стало известно, Вилю Кана допрашивал сам комендант
— Ты спрятал Дамского?
— Да.
— А ты знал, чем это карается?
— Да, знал.
— Так почему же ты это сделал?
— Мы были друзьями юности и состояли в одной студенческой организации. Мы распевали песни о дружбе и взаимной выручке, мы клялись помогать друг другу, даже рискуя собственной жизнью. Вот сейчас я и выполнил эту клятву и не сожалею.
— Да, это хорошо. Это хорошая и красивая традиция. Но у меня есть закон. Я должен поступить иначе. И ты, вероятно, уже догадываешься, как именно…
Через три дня Краузе повел его по улице Лудзас в сторону кладбища. Высоко подняв голову, Виля Кан громко запел еврейский национальный гимн «Хатикву»[137].
Назад Краузе возвращался один. Он был в гетто одновременно и законодателем, и судьей, и палачом…
Возвращаясь с работы в гетто, узнаешь новости о событиях в других лагерях и в «большом гетто». В первую очередь интересуешься положением на фронтах. Наши ребята, радисты-электрики, стараются, чтобы радиоприемники у немцев постоянно нуждались в ремонте. Это дает им возможность во время починки улучить момент и поймать Москву или Лондон. На худой конец приходится довольствоваться сообщениями из немецких газет и их официальных радиосводок, делая, конечно, корректировку на геббельсовское вранье. Новости быстро распространяются по колонне, от одной группы к другой. Тут же находятся комментаторы по оценке военных действий, и у нас крепнет надежда, что, может быть, удастся выжить. И не так уж пугают угрозы Гитлера, вроде той, что напечатано в одной немецкой газете: «Чем бы война ни кончилась, но после нее в Европе не останется ни одного еврея».
Мы прекрасно понимаем, что мы, все до одного, приговорены к смерти, но удастся ли нацистам исполнить свой приговор? Над большинством, вероятно, да…
Наша колонна движется всегда по одному и тому же маршруту. Когда мы шагаем по улице Маскавас или Гоголя, то встречаем сочувственные взгляды жителей — здесь живут преимущественно русские пролетарии. Они нам ничем, конечно, помочь не могут, но чувствуешь их сострадание и ободряющий взгляд, и на душе становится светлее.
Другая картина предстает, когда пересекаешь Старый город — Вецригу по улице Вальню или центр по улице Бривибас. Видишь надменные взгляды латышей верхнего сословия — лакеев «нового порядка» при немцах. Иногда их юнцы отпускают нам вслед глупые шутки, вроде таких:
— Вот они идут, герои Сталина! Смотрите на победителей!
Одна расфранченная мадам как-то ухитрилась даже подскочить к нашей колонне и ткнуть кого-то зонтиком. Какими мерзкими должны быть люди, чтобы так низко пасть — надругаться над смертниками! Мы идем своей дорогой, не обращая на них никакого внимания. К сожалению, их много.
В гетто я встретил доктора Гуревича из Двинска[138], моего земляка. Мы были знакомы с ним давно — он много лет проработал там терапевтом. Отвечая на мой недоуменный вопрос, как он очутился в Риге, доктор Гуревич рассказал, что в Двинске попал в группу, которую вели на расстрел. Но один из конвоиров, латыш, коренной двинчанин, узнал своего врача и решил его спасти в благодарность за то, что в свое время Гуревич вылечил его отца от опасной болезни. Охранник-зеленоповязочник для вида придрался к шагавшему в колонне Гуревичу и набросился на него с криком:
— Как ты ходишь, жид!? Я тебе сейчас покажу, как надо ходить! Живо научишься! Подойди сюда!
Когда Гуревич поотстал на несколько шагов от группы, охранник сказал ему, куда их ведут и помог незаметно скрыться в ближайшей подворотне. Удивительный случай! У палача хоть на миг проснулся какой-то признак человечности, хотя, возможно, этот местный доброволец хладнокровно расстреливал других.
Рассказал мне Гуревич о смерти нашего общего знакомого, двинского врача Хачиянца. Доктор Хачиянц, армянин, по нацистским законам не подлежал преследованию по расовому признаку, но его жена Рафальсон, тоже врач, была еврейка. Когда полицаи пришли к Хачиянцу, чтобы забрать на расстрел его жену, он решительно заявил шуцманам-зеленоповязочникам: «Я не отдам ее вам!»
137
«Хатиква» (также «Гатиква», «Атиква» — ивр. «Надежда») — песня, ставшая в конце XIX века гимном сионистского движения, а впоследствии — Государства Израиль.