Когда бандиты стали силой выталкивать его жену на улицу, он закричал:
— Если берете ее, возьмите и меня, я ее одну не оставлю!
Фашисты расстреляли доктора Хачиянца в Погулянке[139]вместе с его женой и другими двинскими евреями. Очень жаль доктора! Он был на редкость благородным человеком.
А вот моему родному брату Грише, врачу-окулисту, не повезло с женой.
В 20-х годах он проходил в Германии практику по глазным болезням и привез оттуда молоденькую миловидную блондинку-немку. В 1925 году они поженились и мирно проживали в Двинске. Однако, когда в начале 30-х годов к власти пришел Гитлер, из Германии потянуло нацистской антисемитской пропагандой и его немочка сразу же этим заразилась. Она, правда, не высказывала откровенно своих симпатий нацистам, но это чувствовалось во всем — и по разговорам, и по ее рассуждениям, знакомствам и дружбе с явными антисемитами.
— Вашего брата Григория забрали в первые же дни после прихода немцев, — ответил мне доктор Гуревич на вопрос о моих родных, оставшихся в Двинске.
— А Елена (так звали жену брата), она что, не пыталась его защитить или спрятать? — допытывался я.
— Что вы, нисколько. Она с немцами была заодно. Впоследствии, уже после войны, соседка моего брата, русская женщина, старожилка Двинска, рассказала:
— Ваша паршивая немка сама пошла в полицию дознаваться, почему не забирают доктора, ее мужа. Его, конечно, сразу же забрали и расстреляли. А она при немцах все время была в Двинске, работала у них и бежала с ними в Германию. Живет, окаянная, там, наверное, и по сей день, — добавила соседка.
IV. Немецкие евреи
Нет, очевидно, в природе существа, лучше приспосабливающегося, чем человек! Постепенно и мы как-то приспособились к нашему уродливому существованию, подтянулись, гоним прочь от себя тяжелые мысли и уныние. Надо жить. Мы стараемся возвращаться с работы в гетто не с пустыми руками, ухитряемся заполучить пару ломтей хлеба или кусок маргарина, иногда даже наскрести немного консервов, основательно почистив оставшиеся после солдат консервные банки. Все добытое, естественно, кладем в котелок.
Милый котелок! Сколько раз он нас выручал! В нем и суп подогреешь, и кофе нальешь — это и кастрюлька, и чашка, и тарелка! Болтается он безобидно сбоку, будто пустой, и редко кто из немцев подумает в него заглянуть. Ты вне подозрений и чувствуешь себя богачом. Голод отодвигается и шагать легче — надеешься, что выживешь. Главное, не попасть под пулю, но от этого никто не застрахован, в том числе и сами наши хозяева-немцы. У них уже кончились фронтовые триумфы блицкрига, наступает тяжелое похмелье — на Восточном фронте перемалываются лучшие немецкие дивизии.
Так, размышляя, подходим к гетто. Проходим мимо забора нашего бывшего «большого гетто», сейчас его называют «немецким» — туда привезли евреев из Германии и Австрии. Больно смотреть на изможденных женщин, голодных детей-сирот. Они стоят, опустив головы, не просят подаяния, но сам взгляд выражает одно: «Дайте кусочек хлеба…» Выбрав момент, когда часовые не видят, наши ребята бросают им через забор хлеб или еще что-нибудь из продуктов, одежды, а иногда даже состязаются, кто больше перебросит. Своим женам и детям они уже ничем помочь не могут, так пусть хоть этим детям облегчатся страдания. Но не всегда это сходит благополучно. Вот за забор летит несколько пакетов с хлебом.
— Хальт! — выкрикивает словно из-под земли появившийся Тухель, заместитель коменданта Краузе.
— Кто бросил? Выходи из колонны!
Мы втроем выходим. Команду отпускают, и она входит в ворота гетто.
Нас ведут в комендатуру и обыскивают. Ничего, кроме пары кусков хлеба, не находят. Не дай Бог, попасться с деньгами, папиросами или другими продуктами — это верная смерть.
— Что ты бросил за ограду лагеря? — строго спрашивает меня Тухель.
— Хлеб, один ломоть хлеба, — стараясь скрыть свое волнение, отвечаю я.
— Где ты взял его?
— Это были куски хлеба, объедки, оставленные солдатами в «Квартирамте», где я работаю, — объясняю ему.
— Что же, у тебя самого хлеба вдоволь? — Молчу. Пауза. Он снова кричит:
— Я спрашиваю тебя, зачем ты бросал хлеб?
139
Погулянка — историческое название Межциемса, дачного поселка в окрестностях Даугавпилса, где была расстреляна основная часть узников Даугавпилсского гетто.