— Там голодные дети, я бросил всего один ломоть хлеба.
— Ну и пусть жрут снег! — резюмирует Тухель, встает, закатывает каждому из нас по затрещине, а затем выталкивает на улицу. Дешево отделались, повезло!
Может ли быть еще хуже, чем нам? Выходит — да, это относится к немецким евреям. Нам невыразимо скверно, но им, должно быть, во много раз тяжелей! Нас немцы мучают, но мы это переносим и воспринимаем как должное. Они наши враги. На то война. Все предельно ясно. Другое дело — немецкие евреи, пригнанные сюда на уничтожение и смерть. Они родились и выросли в Германии, учились, любили, трудились — Германия для них родина — «фатерлянд», они считали себя больше немцами, чем евреями.
Когда их сюда отправляли, не гнали, а именно отправляли — с комфортом, в пассажирских вагонах, они были убеждены, что едут на Восток помогать фронту — рыть окопы, быть в трудовом резерве. Они считали, что совершают большое патриотическое дело для Германии.
— А то, что в Германии притесняют евреев, — рассуждали они, — так это только нацисты. Гитлер пришел, Гитлер уйдет, а «фатерлянд» наш — его надо защищать. Мне все это подробно рассказал один немецкий еврей (я ему как-то оказал в гетто услугу, и мы подружились).
Сборы и проводы проходили у них торжественно, как у самих немцев. Ехали они с семьями, с собой везли большие чемоданы, на каждом отдельный ярлык-этикетка, все аккуратно, по-немецки, не дай Бог, потом перепутать. Провожали их знакомые, соседи, желали добра, удачи, скорейшего возвращения, обещали сохранить оставленную недвижимость и все ценности.
Теперь нетрудно себе представить их разочарование, горечь и отчаяние. Но даже и сейчас во всем происходящем они обвиняют скорее не нацистов, а нас, упрямых восточных, литовско-польских евреев, заскорузлых националистов-фанатиков. Они такие же рабы, как и мы, и, казалось бы, должны чувствовать себя нашими товарищами по несчастью, но, тем не менее, они скорее немцы, чем евреи, и считают нас чужими.
Кроме того, в гетто нам с ними запрещено общаться. На работу нас выводят отдельными командами, живем мы огороженные друг от друга колючим забором.
В отличие от нас фронтовые успехи Красной Армии немецких евреев вовсе не радуют, а массированные бомбардировки германских городов англо-американской авиацией их искренне огорчают: могут погибнуть их друзья, знакомые, могут быть разрушены их родные города, улицы, дома, уничтожено оставленное добро. Эти онемеченные евреи мечтают лишь об одном — чтобы скорее кончилась эта ужасная война и они смогли бы вернуться, наконец, в свой «фатерлянд». Мы же мечтаем как раз о противоположном — чтобы от их «фатерлянда» не осталось камня на камне. Что же тогда нас объединяет? Только горькая общая судьба. Но, оказывается, для общности этого мало. Однако помочь людям в беде надо, и мы, проходя мимо, продолжаем перебрасывать через забор что-нибудь съестное для детей, женщин, делясь с ними нашей небогатой дневной добычей.
Но не всегда мы возвращаемся с работы «домой», в свой лагерь-гетто. Иногда остаемся в «юденциммер»[140] на ночь — здесь спокойно и не приходится встречаться с полицией у ворот лагеря. Невесело стоять в колонне, когда ее обходит Тухель или какой-либо иной полицейский, внимательно осматривая пытливым взглядом каждого и указывая то на одного, то на другого, приказывает: «Выходи!» Чувствуешь себя точно мышь в мышеловке.
Небольшой кусок хлеба, одна-две папиросы, которые у тебя находят, — небольшой грех. Где взял? Убирал, мол, комнату после ухода солдат, там и нашел. Или чистил солдату обувь, он и дал мне папиросы за хорошую работу. Это еще может сойти с рук. Если же удалось достать кусок колбасы, то обсыпь его золой, или, еще лучше, немного плесенью — мол, кто-то выбросил, а ты подобрал. Ну, в крайнем случае отделаешься плеткой. Но, не дай Бог, у тебя окажется пачка папирос, целая буханка хлеба или что-либо другое — не из мусорного ящика, тогда дело плохо — рискуешь головой.
Молодежь есть молодежь, и она всегда безрассудна — ухитряются протащить в гетто все, что попадается под руку. Они входят в азарт, норовят побольше добыть еды и побольше внести в гетто. И рискуют. У них своя философия: мол, риск невелик. Ведь ежедневно, утверждал один парень, все рассчитав «по-научному», через ворота лагеря проходят 4000 человек, и это примерно в течение двух-трех часов. Скольких парней могут прощупать два-три полицейских? Ну, скажем, 40–50. Ведь это всего один процент, так что в конечном итоге риск невелик. Поэтому тащи все, что можешь! И тащат. Кому повезет, а кто и попадется.