Вот мы идем в колонне. Я в ряду стариков. Впереди меня шагает Миша и как будто мирно беседует с соседом. Рядом со мной идет сапожник Фишель, человек философского склада ума и острый на язык, лицом очень похожий на долговязого казака Сыча с картины Репина «Письмо казаков турецкому султану»[141].
— Сегодня, — рассказывает Фишель, — один немецкий унтер-офицер принес мне починить свои грязные порванные сапоги. Я положил крепкую заплату, почистил до блеска и подал ему их. Надел он сапоги, остался очень доволен, выбирает пачку папирос и говорит:
— Ну, ты молодец, хорошо работаешь! Вот скоро войну мы выиграем, опять будет у нас хорошая жизнь. И ты будешь свободен. Не так ли? Скажи! — Я молчу. — Почему ты не отвечаешь? — спрашивает он. Мы уже на Кавказе, к нам уже нефть идет, мы уже у самой Волги. Скоро возьмем Ленинград, потом Москву! Ты что не веришь, что мы войну выиграем? Отвечай! Не бойся.
Посмотрел я на его форму. Вижу, он из вермахта, армеец, не из СС. И решил ответить, что думаю.
— Нет, — говорю я, — войну вы не выиграете. Вы можете идти еще дальше — это не имеет никакого значения. Посчитайте: если вы посадите в каждую русскую деревню только двух своих солдат, то у вас больше ни на что войск не останется. Наполеон тоже на этом погорел. Нельзя объять необъятное — это старая истина.
Он задумался, ничего не ответил, но я почувствовал, что мои слова его крепко задели.
Так, беседуя, мы подходим к гетто. Останавливаемся. Полицейский обходит ряды и указывает на одного, другого, а также на Мишу, и говорит: «Выходите!» — и отпускает колонну.
Не страшно, думаю я, у Миши же ничего нет. Войдя за ворота гетто, я останавливаюсь и ожидаю его. Вдруг Грундман, который шел с Мишей рядом, подходит ко мне и с тревогой говорит:
— Папаша! Молись нашему Богу, чтобы он спас Мишу!
— В чем дело? — спрашиваю его.
— У него револьвер. Я ему дал пронести, думал, мальчишку не будут осматривать…
Я остолбенел — потемнело в глазах, представил, как сына будут истязать в комендатуре. Но жду… Чего — сам не знаю. Прошли две-три минуты, и вдруг вижу — все трое парней, веселые, выходят из здания «юденполицай». Я еще долго приходил в себя, а Миша доволен, очень горд собой — охранники не заметили пистолета.
В гетто было пронесено немало оружия, но эффективно воспользоваться им практически не удалось. После нескольких попыток сопротивления и перестрелок отдельных групп с немцами (погибли всего шесть полицаев) нацисты немедленно обрушили на гетто жестокие карательные акции. Погибли сотни прекрасных ребят, в том числе вся еврейская полиция. Был убит и Грундман.
Потом мы много спорили в защиту и против целесообразности вооруженной борьбы в Рижском гетто в условиях нашей разрозненности, отсутствия связи, поддержки извне со стороны местного населения. Никто из борцов, понятно, не мог рассчитывать на какой-то военный успех, выступая против немецких оккупационных войск. Это была лишь жажда мщения, шаг отчаяния обреченных, которые предпочитали погибнуть с оружием в руках. С другой стороны, это вооруженное сопротивление послужило нацистам поводом для полной ликвидации Рижского гетто.
V. Фабрика «Нитра»
Как-то раз я стоял у ворот гетто в ожидании, пока соберется наша группа и придет сопровождающий — немец из города. Смотрю, организуется новая группа на фабрику «Нитра» (ныне это лакокрасочный завод[142]) — шофер, представитель фабрики, набирает команду.
Это неплохо, смекаю я. Производство — именно то, что мне ближе всего. После окончания университета я стал заводским человеком. К черту солдатские окрики и стук кованых сапог! Хватит заботиться об их удобствах, убирать мусор и быть лакеем. И мы присоединились к этой группе. Шофер быстро набрал десять человек, и нас повезли.
Приятно снова очутиться на фабричной территории. Чем-то родным повеяло от обычных фабричных корпусов. Даже как-то веселее стало, словно повидался с давним другом. Мне кажется, я еле удержался в тот миг, чтобы не подойти и не погладить камни здания. На территории тихо, спокойно, нет суеты, гама, окриков охранников. Стою перед главным корпусом и вспоминаю, как, бывало, до войны на обойной фабрике своими руками готовил краски, и перед глазами встают механические барабаны, шаровые мельницы, мешалки, сита и пр., — чертовски приятная картина! Те будни были бы теперь для меня незабываемым праздником. Мы стоим перед входом в контору, размышляем и ждем, чтобы вышел кто-нибудь из начальства. К нам выходит айзсарг в морской форме и спрашивает по-латышски:
141
Имеется в виду картина знаменитого русского художника Ильи Репина «Запорожцы», также известна под названием «Запорожцы пишут письмо турецкому султану» (1880–1891 годы).