Днем братик Ривы Лёвик по очереди оставался то со мной, то с ней, а одна из нас ходила по деревням, выпрашивая еду. Мы не мылись и страшно завшивели. Стоило нам тряхнуть головой, как на снег сыпались вши, блохи, куски навоза…
— Пойдем в другое место, в Трабиевку, — предложила однажды Рива, — здесь уже многие знают нас.
Я согласилась, и мы пошли. До Трабиевки было километров пять. Мы прошли мостик, за которым начались хаты деревушки.
— В этом доме я попрошу хлеба, — сказала я своим друзьям, — а вы постойте, подождите меня.
Я быстро побежала наверх через огород к избе.
Вдруг на дороге появилась машина с немцами и затормозила недалеко от мостика. Немцы приезжали грабить деревню — отбирать продукты. Быть может, фашисты и не обратили бы внимания на двух оборванных детей, но Рива с малышом в испуге бросились бежать, и немцы дали по ним автоматную очередь. Перевалившись с мостика, они упали в речку, оставив на снегу две алые полоски крови.
Когда я выбежала из дома с куском хлеба, то услышала лишь звук удаляющейся машины. Вблизи мостика, там, где только минуту назад стояли мои друзья, остался теплый, еще неостывший сгусток крови, от которого на морозе исходил легкий парок. Из окрестных домов выбежали люди и бросились вниз к речке. В толпе стоял крик:
— Двух жиденят убили!
Задыхаясь от рыданий, не оглядываясь, я помчалась через лес обратно в Вербиевку. Прибежала в нашу глиняную яму и проплакала всю ночь. Сама яма, каждый камень в ней напоминали мне моих маленьких друзей, ставших родными. Я все не могла привыкнуть к мысли, что никогда их больше не увижу, что никогда больше мы не прижмемся друг к другу — мы с Ривой по краям, а Лёвик между нами, чтобы чуть-чуть согреться. «Прощайте, мои милые, я вас никогда не забуду», — шептала я сквозь слезы.
Опять я совсем одна. Одна среди лютых зверей, одна в целом мире. Неужели это навечно?!
Рассвело. Слезы замочили мою кофту, и она, смерзшись, стала жесткой, как жесть. Руки посинели от холода. Прошло много времени, а я все лежу в оцепенении. Надо жить! Надо есть! «Иди к людям», — настойчиво повелевает внутренний голос, инстинкт жизни.
И снова я стучусь в чей-то дом… На этот раз дверь отворила молодая стройная женщина, спросила, кто я, как зовут и, не сказав ни слова, повела в сени. Это была Женя Варфоломеевна Мельничук, как потом оказалось, женщина очень странного характера. В деревне ее презрительно называли «Рябая» — из-за оспинок на лице, въевшихся мелких темных ямочек. Она жила одна с пятилетним сыном и приютила меня на время, оставила ухаживать за ребенком и вести хозяйство.
Муж Жени Мельничук был учителем в Вербиевке. В начале войны он был мобилизован на фронт. Родственники его, по фамилии Батраковы, жили неподалеку от Жени, напротив, и люто возненавидели ее за связь с немцами.
И вправду, раз ночью она приехала с двумя немцами. Я от неожиданности побледнела и стала, как вкопанная. Женя увидела, что мне страшно, спокойно усадила немцев за стол, а меня потянула за рукав в сени и заговорила шепотом:
— Не бойся, они тебя не тронут, ступай с Юрой на печку.
Мы с ребенком примостились в тепле, но заснуть я все равно не могла. А они всю ночь пили, смеялись, галдели. Лишь к утру убрались.
После случившегося Женя увидела, что я хожу сама не своя, молчаливая, пришибленная, и попыталась успокоить:
— Что ты так косо смотришь на меня? Знаешь, почему я гуляю с немцами? Мне нужно оружие! Поняла?! Я достаю его для партизан. Немцы мне доверяют, моя племянница замужем за комендантом Ружинского района[21]. Ты их в моем доме поэтому не бойся, но язык держи крепко! Обещаешь?
— Конечно, конечно, Женя, я все понимаю и буду вам во всем помогать.
Этот разговор меня успокоил. И действительно, Женя Мельничук не соврала. Вскоре на нашем чердаке появились четверо русских пленных: они чистили оружие, а я им приносила еду. Через несколько дней они исчезли, видимо, их переправили к партизанам, затем появились другие. Партизаны меня уже знали, и по условному паролю я принимала людей, отводила их в укрытие, кормила. Так продолжалось некоторое время, до лета.
Женя почти не бывала дома, лишь изредка наезжала. Я изо всех сил старалась управиться с ее большим хозяйством, но она всегда приезжала недовольная, взвинченная, вздрюченная, все ей не нравилось.
— Жидовские руки у тебя, ничего не умеешь! — напустилась она раз, едва войдя в дом. Мне до боли было обидно и горько. Я старалась от всей души, чтобы Юрочка был накормлен, чисто одет, в доме было прибрано, чтобы вовремя была подоена корова, накормлены свинья и куры. Как закручусь с утра, ни минуты не присяду передохнуть.