Я рассказываю и смотрю прямо в глаза шефа. Он молчит, слушает и не перебивает, а я продолжаю выкладывать все новые и новые обвинения против моего преследователя.
— Вы мне дали строгое указание, чтобы никого, даже немцев, не пускать на ферму, а если я ухожу на вспомогательные работы, запирать ферму на ключ. Несколько раз Кинкель мне приказывал: «Пейрос, беги скорее в поле, там Долгицер один». Я хватаю ключи и собираюсь запереть дверь, а он кричит: «Беги скорее! Никто твою ферму не украдет!» Я обязан подчиняться, мчусь в поле. И что я вижу потом? Перед уходом был полный ящик яиц, а после моего возвращения их стало заметно меньше. Так повторялось не раз. А вот что произошло только вчера. Кинкель зашел на ферму с какими-то двумя латышами. Я был очень удивлен. Ведь все знают, что чужим заходить на ферму нельзя. А Кинкель мне тут же приказывает отнести поскорее на кухню дрова. Что мне делать? "Befehl ist Befehl" («Приказ есть приказ»). Я, конечно, подчинился и пошел. Возвращаюсь на ферму — нет ни Кинкеля, ни гостей. Смотрю — опять недостает яиц.
Штайнингер молчал. Не знаю, откуда у меня взялось тогда столько смелости и красноречия, но я уже вошел в такой раж, словно мне, униженному и бесправному еврею, вовсе не запрещено говорить плохо о немце, моем непосредственном хозяине.
— Сегодня я раб, — продолжаю я чернить моего врага, — но будь я свободным человеком, такой, как Кинкель, не был бы офицером моего правительства. Подумайте только! Хорош офицер — ворует у своего сторожа-раба.
Я хорошо знал слабую струнку немцев старого закала — их восторженные воспоминания о старине, о старых традициях и понятии чести. И я закончил так:
— Я в молодости был в Германии и хорошо помню дворец кайзера в Потсдаме и знаменитую ветряную мельницу[144], наверное, вы ее тоже помните. Я знал старое поколение немцев — это были совсем другие люди. Они любили справедливость по отношению к себе и сами были справедливы к другим, не то, что нынешняя молодежь. Все, что я вам сейчас рассказал, каждое слово — одна правда, можете проверить и сами убедитесь.
Я замолчал. Наступила длинная пауза. Штайнигер глубоко задумался.
— А почему до сегодняшнего дня ты мне ничего об этом не сообщал? — прервал он, наконец, тишину.
— Я собирался к вам уже несколько раз, подходил к конторе, но каждый раз возвращался ни с чем. Я видел, вы человек очень занятой — то курсы, то лаборатория, часто летаете в Берлин, постоянно приезжают к вам на легковых машинах важные люди, — а тут я вдруг приду к вам и начну рассказывать истории о петухах и яйцах! Я был уверен, что вы не станете меня слушать и немедленно прогоните…
— А кто может подтвердить мне, что все, о чем ты здесь говорил, правда, а не выдумки?
— Перси, Давид, Михельсон…
— Нет, нет, не евреи, а латыши, — прервал меня шеф. — Знаешь ли ты тех латышей, которые были вчера вместе с Кинкелем на птицеферме?
Я назвал одного с соседнего хутора, другой был нездешний, его я не знал.
Штайнингер велел мне выйти в коридор и никуда не отлучаться. Я вышел и стал ждать. Смотрю, появляется секретарша и куда-то поспешно уходит, а через некоторое время возвращается с обоими латышами, которых Кинкель накануне водил на ферму. Вид у них был очень встревоженный. Секретарша подняла их с постелей в такой поздний час, они не понимали, в чем дело, зачем их ведут в контору института.
Минут через 10–15 крестьян отпустили, и, проходя мимо меня, один из них, мой знакомый, шепнул:
— Paliec mierīgs, viss būs labi! (Будь спокоен, все будет хорошо!)
Я, конечно, приободрился. Вскоре меня снова вызвал к себе шеф и объявил:
— Пейрос, я не знал, что ты такой честный человек. Иди спокойно спать. Завтра приступай к обычной своей работе. А Кинкель отсюда будет откомандирован с плохой аттестацией прямо на фронт.
Я обомлел. Не во сне ли все это? Я поспешил к нашим ребятам. Чудо, произошедшее со мной, напомнило старую еврейскую историю о Пуриме[145], завершившуюся счастливым избавлением евреев от рук злодея Амана…
В «юденциммер» я влетел за полночь. Никто не спал. Лежа в постели, ребята переговаривались, гадая, что со мной сейчас происходит, и не сомневались, что меня уже отправили в гестапо и пытают. Я бросился к ним с радостным известием…
144
Рядом с императорским дворцом в Потсдаме стояла ветхая ветряная мельница как символ «немецкой добропорядочности». Согласно преданию, мельник, владевший этим участком земли, отказался уступить или продать кайзеру свое владение, а тот, якобы, не посмел посягнуть на собственность своего подданного, и эта мельница стала предметом национальной гордости старого поколения немцев, приверженцев законности и чести при кайзеровском режиме
145
Пурим (др. — евр.