Утром, как обычно, я вышел на работу. Увидев меня, Кинкель ничего не сказал, дал кое-какие несущественные указания по работе, но я заметил, что мое присутствие его немало смутило. Часов в 10 утра пришла секретарша и позвала его в контору. Через несколько минут Кинкель вышел оттуда красный, как рак, угрюмый и озабоченный. Он остановился в растерянности на какой-то миг и крикнул Давиду.
— Долгицер! Где ты? Бросай работу! Иди паковать мои вещи, я уезжаю!
IX. Побег и скитания
В «юденциммер», небольшой комнате бревенчатого домика возле института, нас обыкновенно запирают на ночь около 10 вечера. Единственное окно нашей обители заделано прочной железной решеткой. В остальных двух комнатах по соседству находятся унтер-офицер Лоссе, наш новый санитар и завхоз, сменивший Кинкеля. Это, по сути, маленькая тюрьма. Тем не менее, в нашей «еврейской комнате» мы чувствуем себя довольно свободно: никто за нами не следит и не подслушивает, мы откровенно делимся впечатлениями прошедшего дня, обсуждаем фронтовые новости, но каждый день неизменно возвращаемся к мысли о побеге. О том, что отсюда необходимо бежать, в принципе никто не сомневался. И совершенно очевидно, что бежать надо всем одновременно, а затем разойтись в разные места по одному-два человека. Желательно, чтобы никто не знал убежища остальных, чтобы в случае провала под пытками не раскрыть их.
Самое главное, конечно, запастись «малиной» — надежным местом укрытия. Давид Долгицер, например, еще в конце 1943 года не раз говорил нам, что у него есть такое место в городе и он мог бы бежать туда в любой день, но было бы опасно спешить, так как, находясь в укрытии, рискуешь не только собой, но и жизнью семьи, которая тебя приютила. Поэтому, договорившись об общем плане побега, мы начали поиски надежного убежища, а бежать решили в самый последний момент, непосредственно перед уходом немцев.
Мы договариваемся, что каждый должен установить связи со своими знакомыми и друзьями, живущими в «арийской» черте города и готовить место укрытия. Но, несмотря на то, что в Риге мы жили много лет, а некоторые даже родились и выросли в этом городе и хорошо знали своих земляков, знакомых, друзей, в поисках убежища из нас редко кто преуспел.
— Нет, нет, ради Бога, не приходите, это опасно! — отвечали одни, другие ссылались на тесноту, соседей и еще на что-нибудь.
Еще в гетто я часто слышал, как ребята жаловались, что легче, пожалуй, пробраться в какую-нибудь неоккупированную немцами страну, вроде Испании, Швеции или на юг Франции, чем найти убежище в самой Риге. Много было отчаянных до безумия попыток побега из Рижского гетто, но в большинстве они закончились провалом.
Юрист Борис Каплан со своим товарищем, например, почти добрались до Испании, но их задержали на границе, и впоследствии оба погибли. Известный в Риге адвокат Абраша Евельсон[146]забрался было на пароход, отправляющийся в Швецию, но был обнаружен эсэсовцами еще до выхода судна из рижского порта и был отправлен в гестапо, где его расстреляли. Перси Гурвич неоднократно уговаривал меня также предпринять подобный шаг — бежать в Вентспилс, а оттуда на рыбачьей лодке попытаться добраться до шведского острова Готланд (Висбю), до которого всего несколько часов хода. Я не верил в такие заманчивые на первый взгляд планы, а рассчитывал единственно на помощь соседей, полагаться на которых у меня были достаточно серьезные основания.
Дело в том, что по сравнению с другими евреями, заключенными в таких концлагерях, как Спилве, Кайзервальд, TWL, НКР и др., мы находились в несравненно более благоприятных условиях, так как имели постоянный контакт со многими местными крестьянами и рабочими, проживающими в окрестностях Клейстов.
Вблизи институтского здания стояли крестьянские домики с нехитрыми хозяйственными постройками. Видимо, в старые времена там жила обслуга барона, а в период нацистской оккупации там проживали трудолюбивые крестьяне — Пурини, Каминские и др., из поколения в поколение обрабатывающие здесь землю и разводящие скот. Их небольшие земельные наделы непосредственно граничили с территорией института, располагавшего большими земельными угодьями, а немцы, арендовавшие у них сельскохозяйственный инвентарь, нередко обращались к ним за советом — когда, что и на каком участке целесообразнее всего сеять и сажать.
Поскольку крестьяне, как правило, не знали немецкий язык, а немцы — латышский, то мы, владеющие обоими этими языками, были посредниками между ними, и зачастую немцы отправляли нас к крестьянам без всякого надзора — то за пилой, то за лошадью, чтобы вспахать поле, то принести купленные семена и пр. В свою очередь, по просьбе крестьян, немцы посылали нас им на подмогу, особенно в горячую пору уборки урожая. Мы охотно уходили на целый день в поле и, понятно, старались не отставать в сельских работах от крестьян. Это был и вопрос чести — опровергнуть в глазах местных жителей утвердившееся мнение, распространяемое геббельсовской пропагандой, что евреи, мол, паразиты, не умеющие и не желающие трудиться.
146
В действительности Яков Евельсон (1902–1942) — адвокат. Родился в Прекульне Гробинского уезда Курляндской губернии (ныне Приекуле). В детстве получил традиционное еврейское образование и окончил Ломоносовскую гимназию в Риге. В 1921–1927 годах учился на юридическом факультете Латвийского университета, кандидат права. Работал помощником присяжного адвоката, затем присяжным адвокатом в Риге. Основатель и филистер еврейской студенческой корпорации «Хасмонея». Осенью 1942 года вместе с группой узников гетто предпринял попытку побега в Швецию, но был арестован полицией безопасности и убит.