Главным пострадавшим оказался народ Венгрии. Несмотря на все смелые разговоры о «недопущении возврата» сталинизма в Восточной Европе, администрация Эйзенхауэра, кажется, весьма цинично решила воспользоваться вторжением русских в пропагандистских целях, вполне осознанно не предпринимая ничего, что могло бы воспрепятствовать Советам. И Виктор Себестиен, и Чарльз Гати цитируют слова вице-президента Ричарда Никсона, фактически сформулировавшего на совещании Совета по национальной безопасности официальную политическую позицию: «С точки зрения американских интересов не будет абсолютным злом, если вооруженный кулак русских еще раз обрушится на советский блок». Столь пагубному попустительству, вероятно, можно найти оправдание как проявлению политического прагматизма — две сверхдержавы совсем недавно вступили в эру гонки термоядерных вооружений, — однако никогда не будет оправдания параллельно проводившейся по радио «Свободная Европа» бессовестной программе ЦРУ, лицемерно подстрекавшей к восстанию. Самым отвратительным в пропаганде ЦРУ была упорно повторяемая ложь о том, что венгерский премьер-министр Имре Надь просил возврата Красной армии. Эта фальсификация серьезно усугубила трудности, с которыми пришлось столкнуться этому пусть и колебавшемуся, но смелому человеку, и в итоге помогла сторонникам жесткой линии добиться его повешения.
Британский кабинет, с виду главный союзник Америки в холодной войне, Венгрию никогда даже не обсуждал. Именно это эгоцентричное безразличие, возможно, более всего и придало остроты масштабной кампании против Суэцкой авантюры, развернутой Эньюрином Бивеном, министром иностранных дел в теневом лейбористском кабинете. Этот самый красноречивый из сторонников демократического социализма оратор заявил, что Иден не только вышел за рамки международного права и лгал о сговоре с Францией и Израилем, но и усугубил изоляцию и страдания венгров как раз тогда, когда друзья им требовались больше всего. В определенном смысле это было звездным часом левых в холодной войне и означало, что десятки тысяч людей, покинувших в том октябре ряды коммунистических партий, ощутили, что им есть куда пойти. В то же время в полном провале Организации Объединенных Наций, оказавшейся неспособной даже своевременно прокомментировать происходящее в Будапеште, нельзя обвинять исключительно совместное решение Генри Кэбота Лоджа, Эйзенхауэра и Даллеса о преуменьшении значения проблемы. Однажды Бивен сказал: «Хуже слов о „правоте или неправоте моей страны“ только слова о „правоте или неправоте Организации Объединенных Наций“». И это далеко не единственный урок, который мы усвоили за прошедшие полвека.
Клайв Джеймс — всеядное существо[159]
Открыв эту книгу, которая вопреки подзаголовку представляет собой сборник кратких биографических очерков, обещающий пеструю и разнообразную солянку из недолгих жизней и долгих реноме, я почти тотчас резко ее захлопнул, прочтя, как Клайв Джеймс благодарит редактора, который не дал ему спутать Луи Маля и Милоша Формана и спас от «показательного случая досадного феномена, именуемого в клинической психологии мальформацией Маля — Формана». К лицу ли человеку, берущемуся за подобный проект, так льстить и прогибаться?
Впрочем, шутка эта, какая ни есть, возможно, была на мой счет. Клайву Джеймсу прекрасно известно о колоссальной путанице и неуверенности в том, где какой Манн, или различиях между, скажем, Франкфуртской школой и Венским кружком, и отчасти ему хотелось показать — в итоге вполне убедительно, сколько времени потребовалось ему самому, чтобы минимально во всем этом разобраться. Для появления всеядного животного потребна определенная эволюция. Однажды я услышал, как в разговоре с Умберто Эко Сьюзен Зонтаг назвала эрудита «человеком, интересующимся всем и ничем в особенности». Подобное, возможно, несколько режущее слух и самодовольное определение тем не менее свидетельствует о том, что эрудиту — или всеядному существу — надлежит учиться быть избирательным.
159
Рецензия на книгу Клайва Джеймса «Культурная амнезия: Необходимые воспоминания из истории и искусств»